Читаем Блумсберийская красавица онлайн бесплатно
Изъ всхъ даровыхъ зрлищъ, которыми джентльменъ, располагающій малою толикою свободнаго времени, можетъ пользоваться въ Лондон, самое, по моему, жестокое зрлище представляетъ дюжій, жирноволосый, обрызганный кровью мясникъ, влачащій за ногу обезумвшую отъ ужаса овцу и вталкивающій ее въ бойню, увшенную свжеободранными овечьими трупами.
Упавшая среди улицы лошадь производить тягостное впечатлніе; точно также и загнанная собака, точно также и пьяная, едва держащаяся на ногахъ женщина, несущая ребенка головою внизъ; но ничто не поражаетъ меня такъ болзненно, какъ видъ угнетенной овцы. Я, разумется, имю пристрастіе къ нжной, хорошо-приготовленной баранин — зубы у меня великолпнйшіе работники по этой части и желудокъ мой въ отличнйшемъ порядк; но если я увижу, какъ бдная овечка дергаетъ ногами, отстаивая драгоцнную жизнь, и представлю себя, что черезъ нсколько часовъ она будетъ висть въ мясной лавк — меня искушаетъ желаніе взять баранью сторону въ борьб, разогнать лнивыхъ мальчишекъ, которыя безчувственно глазютъ и смются, и, схвативъ мясника, за его собственную ногу, заставить его немножко подрягать.
И еще другое любопытное дйствіе производитъ на меня видъ бднаго и кроткаго животнаго, а именно напоминаетъ мн очень дорогаго пріятеля, Адолфуса Икль. Это былъ величайшій изъ мучениковъ, которымъ только когда-либо я имлъ честь быть представленнымъ; это была сама улыбающаяся невинность! и его какъ овечку роковая судьба оторвала отъ родимаго пастбища живаго предала на съденіе!
У меня были, леди и джентльмены, свои тяжкія испытанія въ жизни и смягчили меня, какъ смягчаетъ толчея пеньку, и развили во мн искреннее сочувствіе къ злополучіямъ ближняго. Теперь сердце мое способно чутко отзываться на чужое горе. Если человкъ, мучимый такимъ голодомъ, что можетъ проглотить полбыка какъ пилюльку, бывалъ вынужденъ ограничивать свой обдъ чашкою кофе, то подобное испытаніе нсколько научаетъ его быть человколюбивымъ въ отношеніи жалкаго горемыки, признающагося, что онъ двое сутокъ не пробовалъ никакой пищи. Когда около меня шелестятъ лохмотья и заплаты, бормоча о пенсахъ, необходимыхъ для пріобртенія ночнаго пріюта, я живо вспоминаю ту ночь, когда я былъ выброшенъ за дверь и долженъ былъ протрястись до разсвта на скамейк въ парк, въ одномъ фрак и въ рубашк съ вышитой грудью. Для внушенія намъ человколюбивыхъ чувствъ ничего нтъ лучше, какъ малая толика познаннаго страданія. Я знаю одного джентльмена, который чрезвычайно легко подаетъ милостыню рябымъ нищимъ, потому что самъ разъ чуть не умеръ отъ оспы.
Но, Господи владыко! что значатъ мои мизерныя злополучія по доводу истощенныхъ финансовъ и утраченнаго кредита? что значатъ т долгіе дни, когда нечмъ было мн существовать, некого любить и не съ кмъ жить? Зубъ, который такъ мучительно боллъ во время оно, давно выдернутъ, боль забыта и я снова могу щелкать орхи съ любымъ веселымъ молодцомъ на ярмарк.
Мой коробъ бдствій и кручины навалился на меня не вдругъ, не съ разу, а малыми частицами и постепенно. Первая моя бда была самая легкая, изъ всхъ меня постигшихъ. Но вообразите вы, коли можете, каково должно быть положеніе несчастнаго смертнаго, на котораго внезапно обрушилось ужасное, непоправимое несчастіе, который проживъ восхитительно-безмятежныхъ, блаженныхъ двадцать-пять лтъ, вдругъ приходитъ къ заключенію, что лучше бы ему не родиться на свтъ; на чью горемычную беззащитную голову, безчувственныя оскорбленія и жестокосердныя преслдованія вдругъ сыпнули сокрушающимъ градомъ и совершенно ошеломили, придавили и разбили его?
Такова была участь моего уважаемаго пріятеля, Адольфуса Икля. Онъ тоже попался въ руки мясникамъ, которыя быстро увлекли его въ мясной рядъ!
Добродушный, кроткій человкъ, съ нжными, голубыми глазами и слабыми ладыжками, но съ такимъ сердцемъ!
Скверная вещь быть всегда счастливымъ. Это заставляетъ человка жирть, длаетъ его лнивымъ, разслабляетъ мозгъ. Кручина — великолпнйшее, капитальное средство для отрезвнія всего существа и для возбужденія дятельности и бодрости.
Бда, къ сожалнію, не возвщаетъ, какъ локомотивъ, своего приближенія свисткомъ и некогда соскочить съ рельсовъ, чтобъ вслдъ затмъ уснуть гд нибудь въ сторон, на розовыхъ листьяхъ. Угрюмая вдьма крадется по слдамъ и бросается на насъ въ ту минуту, когда мы безпечно идемъ, напвая псенку; она точно полисменъ въ партикулярномъ плать, съ невиннымъ зонтикомъ въ рукахъ, но съ властительнымъ жезломъ и желзными браслетами и карман.
Укрпите себя рядомъ тихихъ постоянныхъ бдствій; выдресируйте себя такъ, чтобы когда начнется главная потасовка, вы могли принять оглушающіе подзатыльники съ любезною улыбкою и бодрымъ видомъ. Человку, который вопилъ отъ мучительной подагры, стоналъ отъ ревматической боли, покажется пріятнымъ измненіемъ страданія. Злополучный Адольфусъ Икль! Великое, сокрушительное бдствіе постигло васъ въ ту самую минуту, какъ вы разсчитывали быть счастливйшимъ существомъ на земл. Злополучный молодой человкъ!
Я въ первый разъ былъ представленъ Адольфусу, спустя двнадцать часовъ посл его появленія на свтъ. Онъ лежалъ обернутый въ теплую фланель и самъ теплый, какъ только что испеченная лпешка, и когда сидлка сказала мн, что я могу, если желаю, до него дотронуться, я копнулъ его какъ слпаго котенка и проговорилъ: бдненькій! Невинныя времена, мой другъ, благословенныя времена и чуждыя всякаго коварства и плутовства!
Наши родители были сосдями; ихъ поля соприкасались. Мой папаша каждое утро гулялъ по своему владнію въ четыреста акровъ, и на извстной границ, у изгороди встрчался съ папашей Адольфуса, который гулялъ по своему владнію въ четыреста акровъ. Они жали другъ другу руки черезъ изгородь, освдомлялись другъ у друга о здоровь женъ, и затмъ съ облегченнымъ сердцемъ шли по домамъ завтракать. Мамаша Адольфуса и моя мамаша посылали другъ другу въ презентъ молодыя овощи, свжія яйца и модныя выкройки. Такимъ образомъ, съ самой ранней юности я и мученикъ Адольфусъ были товарищами.
Между нами существовала та разница, что Адольфусъ былъ единственнымъ дтищемъ, а меня судьба надлила пятью братьями. Если Адольфусу не давали желе, то ему стоило только захотть, и желе являлось, а если я осмливался скорчить плаксивую мину, мои чувства усмиряли розгою. Вс игрушки, въ которыя мы играли, были собственностью Адольфуса (исключая дряннаго лопнувшаго мячика, на который онъ никогда и не глянулъ), и какъ скоро ему прискучили игрушечныя лошадки, родители пріобрли для него настоящаго живаго пони. Адольфусъ былъ счастливйшій малый, но онъ этого не понималъ и слдственно не могъ цнить.
Меня воспитывали иначе, и я очень былъ радъ, когда пришелъ конецъ этому воспитанію.
Отецъ мой былъ точный, аккуратный, упрямый человкъ, имвшій неудобныя для меня убжденія касательно воспитанія дтей. Онъ былъ, разумется, совершенно правъ, проводя свои убжденія въ жизнь, но мн отъ этого приходилось больно, одиноко, — совсмъ плохо. Я пользуюсь прекраснымъ здоровьемъ, но во дни оны, еслибы дло было предоставлено мн на выборъ, я несомннно предпочелъ бы не укрпляющія тло, а веселящія духъ обращеніе и содержаніе. Пятнадцать лтъ я питался за завтракомъ гороховой похлебкой, приправленной щепоткой соли, и никогда не лизнулъ другаго пирога или пуддинга, кром мяснаго. Я полагаю, что мальчика, посл шестичасовыхъ упражненій латынью, не мшаетъ поощрить какой-нибудь роскошью, и нахожу, что пуддингъ изъ плодовъ въ этомъ случа какъ нельзя боле кстати.
То же касательно холодныхъ ваннъ: он чрезвычайно полезны, но замораживать въ нихъ ребенка до полусмерти, я считаю утрировкой. То же относительно хлба: я не говорю, что непремнно надо кормить свжеиспеченнымъ, но давать исключительно черствый, семидневный хлбъ, который раскусывается, какъ пемза и крошится во рту какъ зола, я считаю тоже утрировкой.
Воспитаніе Адольфуса было не похоже на мое воспитаніе. Счастливый малый! онъ обдалъ съ обожавшими его родителями и его угощали, какъ принца Уэльскаго. Ему всегда предлагали тотъ именно кусокъ, къ которому я всей душой тщетно стремился, и если онъ просилъ вторую порцію вишневаго пирожнаго, его мамаша приходила въ восторгъ, и восклицала: «милый крошка! какой у него апетитъ!» Когда онъ являлся, разгоряченный бганьемъ, его такъ поливали одеколономъ, что его пріятно было понюхать; когда ночь была холодная, въ его спальн разводили такой огонь, что онъ могъ въ одномъ бль танцовать предъ каминомъ. Иногда родители его находили, что Адольфусу полезно будетъ выпить полстакана портвейну и ломтики хлба съ масломъ, равно какъ и поджаренные гренки всегда были готовы къ его услугамъ. Однако, сколько я знаю, здоровье его отъ этого ни мало не страдало. Я видалъ, правда, какъ онъ отпускаетъ поясъ посл обда, но онъ длалъ это не потому, что его схватывали судороги, а потому, что поясъ становился немножко уже и нсколько тснилъ его.
Едва мн минуло шестнадцать лтъ, я былъ отправленъ на вс четыре стороны искать счастія, какъ лошадь, которую тотчасъ осдлываютъ, какъ только она въ состояніи сдержать сдло. Меня всунули въ вагонъ втораго класса, вмст съ двумя парами платья и полудюжиною рубашекъ, и благословили на битву съ жизнью, предоставивъ мн стать на свои ноги, если смогу, или повалиться, если оплошаю. Находя, что у меня пріятная, располагающая наружность, ршили на этомъ основаніи сдлать изъ меня доктора. Я началъ свою докторскую карьеру тмъ, что покралъ вс лепешки отъ кашлю изъ даровой аптеки; мн въ особенности пришлись по вкусу, помню, ромовыя, душистыя карамельки.
Я уже предавался боле серьезнымъ наукамъ — ходилъ по больницамъ и обкуривалъ новыя трубки, изучалъ анатомію и совершенствовался по части питья пунша — когда мой старый товарищъ, Адольфусъ Икль, прибылъ въ Лондонъ. Оба его родители умерли, завщавъ все дорогому дтищу, и общавъ не упускать его изъ виду, и покровительствовать ему, и беречь его съ того свта.
Несмотря на это, онъ впалъ въ совершеннйшее уныніе и отчаяніе. Мать умерла въ его объятіяхъ. Онъ, плача, говорилъ мн, что чувствуетъ ея послднее дыханіе на своей щек, и даже показалъ мн мстечко, гд именно. Никогда, кажется, не бывало такого согласнаго, другъ друга любящаго семейства, и, проведя шесть лтъ въ Лондон, я съ отраднымъ изумленіемъ замчалъ подобную нжность и мягкость чувствъ.
Такимъ образомъ, Адольфусъ Икль, богатый нжными чувствами и звонкою монетой, былъ живутъ въ водоворотъ житейскій. Добродтельный молодой человкъ, однако, не устоялъ на ногахъ. Я, со всми своими испытаніями и непріятностями по части медицины и хирургіи, я, который никогда не имлъ пенни до тхъ поръ, пока случайно не поднялъ одного на Оксфордской улиц — я въ конц-концовъ гораздо успшне и лучше справился съ своими длами. Я могу теперь звонить въ свой собственный колокольчикъ такъ громко, какъ мн угодно, могу давать щелчки и толчки своему разсыльному мальчику, когда нахожусь въ дурномъ расположеніи духа, или куражиться надъ кухаркой, заставляя ее по нскольку разъ въ день отчищать мдную дощечку на двери — мдную дощечку, на которой вырзано изящнйшимъ образомъ: «Джонъ Тоддъ, лекарь. Прививанье оспы бесплатно».
Но теперь не время распространяться о настоящемъ благополучіи, а надо возвратиться къ эпох голода, холода и всякихъ бдствій, къ той эпох, когда Адольфусъ впервые прибылъ въ Лондонъ.
Мн стоило несказанныхъ трудовъ и изворотливости пропитаться, прикрыть кое-какъ гршное тло и заплатить за квартиру. Въ т дни я полагалъ, что невозможно бить несчастнымъ, имя пятьдесятъ фунтовъ въ недлю. Въ моихъ глазахъ, Адольфусъ былъ счастливйшимъ изъ смертныхъ. Онъ жилъ въ изобиліи и роскоши, — я былъ по уши въ долгу, и моя хозяйка вчно слдила, не несу ли я, выходя изъ дому, узелка; она даже бжала за мной въ догонку, если ей представлялось, что карманы у меня подозрительно оттопыривались.
Иногда зависть къ Долли доходила у меня чутъ не до ненависти; именно въ одинъ сырой день, когда подошва моего лваго сапога совсмъ отказалась служить, и я увидалъ въ его уборной, по крайней-мр, три десятка новехонькой обуви. То же въ тотъ день, когда я два часа провелъ, замазывая чернилами поблвшіе швы сюртука, а потомъ былъ свидтелемъ, какъ онъ отдалъ своему лакею пару платья, которая привела бы въ восхищеніе весь Мидльсексъ и прославила бы меня на вки.
Вс за нимъ ухаживали, никому онъ не былъ долженъ, такъ что жь мудренаго, что я подъ часъ желалъ быть на мст этого счастливца, я, къ которому ежедневно стучалась въ дверь хозяйка, настойчиво спрашивая, когда мн угодно будетъ свести счеты?
Однажды я прихожу къ нему (у него были четыре великолпнйшія комнаты, а я, увы! мостился на чердак!) и застаю его за завтракомъ (паштетъ изъ дичи, ветчина, яйца и у него ни капли апетита, а я ничего не лъ съ утра, кром мерзкаго, грошоваго кусочка колбасы!)
— Что, Долли? Еще не завтракалъ? крикнулъ я. — Я, пожалуй, сдлаю теб компанію, прибавилъ я, направляясь къ паштету. — Былъ на танцовальномъ вечер? спросилъ съ полнымъ ртомъ.
— Да, отвтилъ онъ. — Я пріхалъ отъ леди Лобстервиль въ пять часовъ утра. Не хотите ли шэрри?
Человкъ, который радъ-радехонекъ пиву и позволяетъ себ вино только въ самыхъ торжественныхъ случаяхъ, какъ напримръ, въ день своего рожденья, всегда согласенъ выпить шерри.
— На этомъ вечер, я думаю, были прелестныя женщины, Долли?
— Божественныя отвтилъ онъ, вздыхая: — на слдующей недл я приглашенъ на пикникъ.
Вотъ что значитъ имть тысячу-двсти фунтовъ годоваго доходу! Для бдныхъ парней, перебивающихся фунтомъ въ недлю, нтъ пикниковъ!
Грумъ вошелъ съ почтительнымъ вопросомъ, когда подавать экипажъ.
— Хотите, подемте верхомъ въ Ричмондъ? спросилъ Долли.
Я называю подобные вопросы оскорбленіемъ. Онъ долженъ бы видть, что на мн ветхія ботинки и мои колни должны были достаточно показать ему, что, если я только попытаюсь занести ногу въ стремя, то панталоны мои лопнутъ и расползутся, какъ мокрая оберточная бумага. Грумъ (безподобно одтый негодяй, розовый и пухлый, какъ принцъ) непремнно оскалилъ бы зубы при моемъ отвт: «не могу, любезный другъ; у меня есть спшное дло», еслибы я не посмотрлъ на него многозначительнымъ взглядомъ.
Затмъ, принесено было множество писемъ. Вс они были раздушены. Въ одномъ, леди Рюмблетонъ предлагала мсто въ своей лож, въ другомъ сэръ Ташеръ убдительно просилъ его на обдъ; третье письмо, я полагаю, было отъ молодой двицы, потому что онъ покраснлъ распечатывая, и потому, что изъ конверта выпала вышитая закладка для книги.
Да, вс льстили ему, вс преклонялись передъ его богатствомъ!
