Читаем Блабериды онлайн бесплатно

© Артем Краснов, 2018

ISBN 978-5-4493-9979-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Около года назад один человек с неважной репутацией назначил мне встречу. Человека звали Сергей Братерский.

Как любого журналиста меня интригует, если человек из деловой среды назначает встречу. Это может быть слив информации или заманчивое предложение; а в конце концов, от всего можно отказаться.

В случае с Братерским за уколом любопытства наступило предчувствие, будто меня втягивают во что-то против моей воли. На доли секунды его неторопливый голос сбил меня с толку, разбудив азарт, но скоро я почувствовал себя человеком, которому настойчивый торговец продал ненужное.

Братерский был управляющим страховой компанией «Ариадна», совсем небольшой и малоизвестной. О таких компаниях всегда думаешь: переживет ли она полисы, которые выписывает? На ее логотипе буквы сплетались в узор настолько дикий, словно дизайнер загадывал ребус. Главный офис «Ариадны» находился в семиэтажном здании советской задумки, прямоугольном и сером, на крыльце которого бело-зеленая вывеска «Ариадны» терялась в пестроте других фирм.

Иногда владельцы подобных компаний заказывали у нас рекламу, но брали всегда самый дешевый вариант, а потом изводили бесконечными согласованиями. Работать с ними было сложно из-за особой чванливости, которая свойственная бизнесменам средней руки. Мы звали их мозготрахами (но грубее).

Братерский не был медийной личностью и приобрел странную известность из-за нелепого инцидента трехлетней давности. В то время область сотрясали коррупционные скандалы. Пойманных чиновников сажали под домашний арест и даже в следственный изолятор, крепили к ним устройства спутникового слежения и замораживали счета.

На волне коллективного бесогонства люди почувствовали кратковременное родство с властью. Народ требовал беспощадного правосудия, и власть не скупилась на публичные обещания. Журналисты соревновались в знании уголовного кодекса. Общественники распаляли друг друга на пресс-конференциях и круглых столах. Чиновники втайне мечтали прикрыть дверцу, из которой тянуло сквозняком новых скандалов, но вслух соглашались с необходимостью самых отчаянных мер. За пару месяцев маховик разогнался до такой степени, что угрожал стереть в порошок любого.

Потом информационную бурю сменило странное затишье, когда любое неосторожное слово могло быть интерпретировано, искажено, использовано против.

В эти дни Братерский дал интервью небольшой полурекламной газете, где в числе прочего иронично высказался насчет местных шишек, которые требовали наиболее суровых наказаний бывшим коллегам и партнерам. Братерский выразил симпатию некоторым подследственным, один из которых якобы дал городу больше, чем украл. Наконец, Братерский проехался по депутату Христову, который проходил свидетелем по двум делам, и непрозрачно намекнул, что с таким рвением тот может оказаться по другую сторону решетки.

Братерский явно не ожидал, что его откровения в не самой популярной газете растащат соцсети, а за ними спохватятся СМИ. Информационный вакуум последних недель всосал комментарии Братерского с неожиданной силой, и его цитаты оказались на первых полосах изданий, словно он был прокурором или медийной персоной.

Общественный резонанс потребовал ответа Христова. Тот, вероятно, опасался сболтнуть лишнего, но боялся и потерять лицо. Он занял позицию справедливого патриарха, который смотрит на возню под ним с добродушной иронией. Выступая перед журналистами после какого-то заседания, он еще раз осудил коррупцию и намекнул на отдельных личностей, которые мешают процессу.

— Есть тут у нас один, так сказать, червячок, который так долго выедал яблоко, что когда вылез из дырки на свет божий, не понял, куда ветер дует, — сказал Христов под смешки журналистов. — А потом этот червячок, не разобравшись в сути вопроса, стал делать умозаключения, да все как-то невпопад.

Уже к вечеру Братерский стал человеком-мемом, который в образе червяка в кепке разошелся по Сети.

Братерский не ответил на удачный пиар-ход Христова и временно исчез с радаров. Потом незаметно, как полагается «червячку», материализовался вновь и зажил прежней, незаметной жизнью.

Журналисты хотели скандала, поэтому мягкотелость Братерского разочаровала их. Его записали в терпилы и некоторое время склоняли в статьях, провоцируя на новые репризы. Но Братерский молчал и существовал в виде картинки с удивленным червячком в коричневой кепке, которую снабжали нелепыми подписями, вроде «Брат, а горячую воду уже дали?».

В период всеобщего увлечения Братерским-мемом я тоже пару раз проехался по нему в своих статьях, хотя и не имел в виду ничего личного. Топтать червяка-Братерского в то время было естественно.

Хочет ли он свести со мной счеты? Эта параноидальная мысль примешивалась к сомнениям насчет грядущей встречи. Я настраивал себя воинственно и готовился припомнить Братерскому его опрометчивые высказывания, если тот пойдет в лобовую атаку.

Братерский… Кто он? Типичный бизнесмен без удачи. Вечный посетитель тренингов личностного роста. Человек, зараженный историями чужих успехов и глупыми мотиваторами. Для чего мне встречаться с ним? Разговор может оказаться таким пустым, что я до Рождества буду жалеть о потраченном часе или полутора.

Встречу Братерский назначил в кафе «Мария» — заведении с трудной судьбой. Оно находилось почти в центре города на пересечении двух старинных улиц в доме, который сохранил номер с дробной частью. Удачное расположение превратило «Марию» в переходящий приз для банд 90-х, и за последние двадцать лет кафе видело больше капитальных ремонтов, чем посетителей. Его превращали то в казино, то в ресторан, то в клуб, но хозяин менялся раньше, чем новый статус успевал прижиться, поэтому оно так и оставалось советским кафе «Мария». В моем детстве здесь продавали мороженное с шоколадной крошкой и желтый лимонад.

Сделав затейливый крюк, заведение устало от приключений и снова превратилось в кафе «Мария». Здесь, как и раньше, можно было заказать мороженое с шоколадной крошкой, но, конечно, не такое вкусное.

Стояла осень. На улице было сухо, а со стороны сквера тянуло дымом. Лет двадцать назад я ходил по этим же улицам подростком, вдыхал этот дым и предавался мечтам, которые не сбылись.

Мне не хотелось в «Марию», не хотелось обсуждать работу и состояние страхового рынка. Перспектива спорить с Братерским об уместности мемов-червячков казалась не менее тщетной.

Я потянул массивную ручку входной двери. В помещении был полумрак. К запаху салатов примешивался едва уловимый дух вечернего кальяна. Из колонок звучали гитарные переборы. Музыка не имела ни первого аккорда, ни последнего.

На входе меня перехватила девушка-администратор. Мне показалось, она ждала меня. Уточнив имя, она улыбнулась, слегка поклонилась и вручила белый конверт.

— Спасибо. Что это?

Она склонилась сильнее и проговорила мягким шепотом:

— Сергей Михайлович передал вам. Не открывайте пока.

«Сергей Михайлович». Забавно. Даже с подобострастием.

Похоже, Сергей Михайлович берет с места в карьер. Взятка это или что?

Я с сомнением повертел конверт. Он был легким и казался пустым.

Девушка показала мне направление: по залу мимо бара и там правее.

Внутри «Мария» была типичным кафе, где утром вам предложат завтрак с кофе и сырниками, а днем бизнес-ланч. Вечером здесь сновали официантки, половина столиков была занята, публика сидела небогатая, пила кофе и казалась самой себе вполне успешной. От перекрестий взглядов было тесновато.

Братерский сидел в дальнем конце зала у самого окна, и мне понравилась уединенность места. Он изучал что-то в смартфоне. Когда я подошел и поздоровался, Братерский удостоил меня лишь коротким приветствием и снова уткнулся в экран, словно мы какие-то старые приятели.

Братерскому было за сорок. Для своих лет выглядел он неплохо. Темные чуть вьющие волосы почти без седины были зачесаны назад. Ухоженное лицо с выбритым подбородком подошло бы слегка переросшему студенту. У него бы быстрый взгляд-репейник, от которого еще несколько секунд чувствуешь колкость.

Не отрываясь от смартфона, он показал на вешалку. Я повесил куртку. Музыка все играла по кругу.

Словно понимая неловкость, Братерский жестом попросил еще минуту. Что-то важное держало его внимание. Я разглядывал белые манжеты, торчащие из-под рукавов дорогого, должно быть, пиджака. До сих пор я представлял Братерского по нечетким газетным снимкам и карикатурам с червячком, на которые он оказался не похож.

Официантка с прямоугольными ногтями цвета жилетки ДПС приняла мой заказ. Братерский кивнул ей неопределенно — видимо, она знала его предпочтения.

Он смотрел на смартфон с тревожным вниманием. Так пожилые родственники ждут, когда спустит манжета аппарата для измерения давления. Что-то менялось на экране, и это что-то гипнотизировало Братерского. Скоро он увидел результат, бровь его дернулась, но очень быстро он спохватился и ожил, словно получил хорошее известие.

Братерский демонстративно перевернул смартфон экраном вниз и энергично встал. Я тоже встал, менее энергично, и чуть не уронил стул. С легким поклоном Братерский протянул мне руку и крепко сжал ладонь, чуть притягивая к себе. Он смотрел прямо в глаза, и одна половина его лица, более молодая, чуть улыбалась, а вторая была серьезна и внимательна.

— Благодарю, что откликнулись на мое приглашение, — сказал он с подкупающим прямодушием, словно назначить встречу со мной в самом деле было непросто.

Я знаю, что значат преувеличенно теплые приветствия. Я писал статью про сектантов. С такими надо быть аккуратнее.

Мы сели. Пока я размышлял, как солиднее начать разговор, Братерский спросил:

— Бывает так, что вы ненавидите толпу?

У него были голубые глаза; в глухом свете кафе зрачки казались большими, тонкий нимб радужной оболочки светился по окружности. Он смотрел на меня так, словно ему в самом деле было интересно.

— В каком смысле?

— В прямом. Толпа вас раздражает? Выводит из равновесия?

Когда Братерский говорил, он сдержанно жестикулировал, утяжеляя слова.

Раздражает ли меня толпа? Я вспомнил, как здорово в школе поздним вечером, когда кругом никого, и шаги звучат с приятным длинным эхом. И как плохо без десяти восемь утра, когда толпа старшеклассников оттесняет тебя от гардероба.

— Я думаю, это у всех так, — ответил я неопределенно.

— Не у всех.

Официантка с кровожадными ногтями принесла мой капучино и бутылку воды Братерскому. Он сказал:

— Максим, у меня к вам предложение. Деловое предложение. Я имею в виду, что оно будет оплачиваться. И оплата уже у вас.

Он кивнул на куртку позади меня, в карман которой я положил согнутый пополам конверт. Этот аванс нервировал, будто я уже на что-то согласился. Надо кончать этот театр.

— Сергей Михайлович, чтобы не было недопонимания, давайте я сразу верну конверт, — сказал я, вставая.

— Да вы не паникуйте, Максим, — ответил он чуть насмешливо. — В конверте именно то, на что вы согласитесь. В каком-то смысле это уже решено.

— В каком это?

— Давайте я расскажу о своем предложении, а вы решите. Вернуть конверт можно всегда. Смотрите: мне нужно, чтобы в своих статьях вы периодически, без какого-либо принуждения, употребляли слово, которое я вам назову.

— И что это за слово?

— Блабериды.

Я не стал скрывать удивления. Братерский ждал ответа. Его взгляд стал жестче, почти черным.

— Что оно значит? — спросил я.

— Посмотрите в интернете.

— А… пфф…. Как я его должен употреблять?

— С негативными коннотациями. На самом деле, это вопрос технический. Пока мне нужно ваше принципиальное согласие.

— А…

Он не дал мне договорить, вытащил авторучку и написал на салфетке сумму. Ручка писала плохо, салфетка изорвалась.

— За каждое упоминание, — подтолкнул он салфетку ко мне. — Меня интересует примерно 5—10 упоминаний в месяц в статьях и около 30 упоминаний в ваших блогах. В конверте сумма за первый месяц.

Предложение было достаточно щедрым, я бы сказал, абсурдно щедрым, если учесть ничтожность просьбы. Я достал смартфон и набрал слово «блабериды», которое слышал впервые.

Поисковик выдал: «Блабериды — крупное семейство тараканов, представленное в основном тропическими видами». На фотографии блабериды выглядели чешуйчатыми жуками, вид которых не вызывал желания углубляться в вопрос.

— Сергей Михайлович, — сказал я, неспешно откладывая смартфон. — Мне пока не хватает фантазии представить, как использовать в статьях название сорта… или рода… или… не знаю, семейства, что ли, тараканов, потому что я пишу в основном про людей.

— А какая разница? — Братерский смотрел серьезно.

— Я не очень улавливаю, к чему вы клоните, но разница есть, — ответил я твердо.

— Я прошу вас использовать его, как слова «лопух, «рептилоид», «ватник», «козел», «ублюдок» или что-то в этом роде. У вас есть свобода выбора. Представьте, что это обычное ругательство.

— Я должен назвать кого-то блаберидом?

— Строго говоря, она женского рода, блаберида, но это не принципиально. Можете говорить блаберид.

— Я не понимаю, как я могу обозвать кого-то блаберидом? Кого и зачем?

— Есть же люди, которые называют других, например, червячком.

Я усмехнулся. Вот, значит, в чем дело. Его до сих пор нервирует эта кличка. Неужели он и впрямь такой злопамятный? Вся эта хитроумная канитель нужна лишь для того, чтобы обозвать блаберидом одного ненавистного депутата. Я пошел в контратаку:

— Окей. Допустим, я назову блаберидом господина Христова, — я непроизвольно понизил голос. — Вы к этому клоните?

— Христова не надо, — ответил Братерский. — Какой же он блаберид? Христов уважаемый человек и депутат.

Братерский произнес это спокойно и абсолютно серьезно, что невозможно было понять, подначивает он меня или в самом деле признает авторитет Христова. Боится его? Христова многие боятся.

— Тогда можно пример блаберида, чтобы я лучше понял задачу.

— Да вы так не напрягайтесь, Максим. Вам сама жизнь подскажет, кто блаберид, а кто нет.

— Так вы сами и называйте кого хотите блаберидами. Я не понимаю, для чего вам я.

— У вас есть доступ к аудитории.

— Стоп, — я отставил чашку. — Вот именно. Я журналист. Есть законы. Я не могу согласиться на то, чего не понимаю. Я назову кого-нибудь блаберидом, и мне прилетит иск за клевету, оскорбление, не знаю… подрыв деловой репутации. Может быть, на тюремном арго это слово значит что-то очень плохое, а я буду совать его в дело и не в дело… Нет, так не пойдет.

Я помолчал, глядя на остатки капучино в чашке. Дать ему отлуп? Но все-таки любопытно…

— Давайте по-другому, — сказал я. — Вы расскажите мне смысл затеи, и если она не противоречит моим собственным убеждениям, я сделаю работу бесплатно. Вот так.

— Хорошо, — Братерский медленно водил трубочкой для питья в стакане. — У слова блабериды нет значения, кроме того, что вы только что прочитали — это семейство африканских тараканов. Если мои предположения верны, через некоторое время регулярного употребления слово приживется в языке, и у него появится альтернативная семантика, расшифровав которую, может будет сделать некоторые выводы.

— О чем?

— О нас с вами. О людях.

— То есть это некий лингвистический эксперимент?

— Что-то вроде того. Так вы согласны?

— Мне надо подумать.