Читаем Битва при Молодях онлайн бесплатно

Посвящаю сыну Герману

За всю историю России, битв, решивших судьбу нашего Отечества, не так и много. Да, конечно, были битвы, которые укрепили авторитет и утвердили границы Российского государства; были и такие, которые расширили его пределы — вывели Россию к морю или усмирили степь. Но были и битвы, где решалась судьба не торговых путей, не защиты границ, а сама судьба России — быть ей или исчезнуть с карты Мира. Это освобождение Москвы от поляков в 1612 году, битва за Москву в 1941-м и сражение при Молодях в 1572-м. Да, Москву жгли татаро-монголы, жгли французы, но, сжигая столицу, ни золотоордынские ханы, ни французский император не ставили целью уничтожение России как географической единицы. Они хотели наказать русского князя (царя), приструнить его — заставить преклониться перед силой, признать себя вассалом, платить дань победителю. Это унизительно, но не смертельно — встречали же русские князья ханских послов стоя на коленях и с плёткой на шее. Однако это не мешало им оставаться князьями и управлять своими княжествами. Сдача же Москвы полякам или фашистам значила бы только одно — Россия могла исчезнуть вообще, став уделом Речи Посполитой или округом Третьего Рейха. Потому и победа в битве за Москву в 1941-м и освобождение Москвы в 1612-м — события для русского человека священные, более того, ставшие государственными праздниками. Но самая первая битва, отстоявшая право России на жизнь как государства — это битва при Молодях 1572 года.

«В лето 7080-го … приходил крымской царь на Русь с великим собранием. И на Молодех у Воскресения христова крымскаго царя побили».

«Повесть о бою воевод московских с неверным ханом». XVI в.

Новгород, лето 1571 года.

Послы крымского хана Девлет-Гирея давно покинули царские палаты, ушли и бояре; один Иоанн IV Васильевич — первый русский царь, прозванный Грозным, — сидел на своем троне. Лицо его ничего не выражало, он казался точно в забытьи. На его коленях лежал ханский «подарок» — дорогой булатный кинжал искусной работы.

— Мало тебе, собаке, Астраханского царства, всё хочешь получить, — грозно, одними губами, произнес Иоанн Васильевич. И отбросив «подарок», возвел взгляд к кресту над входом в палаты: — Сі́и путiе́ су́ть всѣ́хъ творя́щихъ беззако́нная: нече́стiемъ бо свою́ ду́шу отъе́млютъ1, — сказав эти слова, изреченные царем Соломоном, царь Иоанн, решительно поднялся и крикнул бояр.

Еще весной 1571 года Московское царство, являлось одним из могущественных государств Европы и Азии.

Но уже в мае того же года русский царь, покоривший и включивший в своё царство Казанское, Астраханское и Сибирское ханства, разгромивший Ливонский орден, проложивший дорогу России к Балтийскому морю, заставивший Польшу, Литву и Швецию объединиться и один воевавший почти со всей Европой, получил страшный удар и был вынужден бежать в Новгород. И от кого? От какого-то крымского хана, холопа турецкого!

Иоанн готов был тогда даже пожертвовать Астраханью, но Девлет-Гирей хотел полностью уничтожить всё, что с Божьей помощью собрал царь Иоанн IV, — все магометанские2 народы, покорившиеся Руси, хотел этот османский слуга отнять и саму Русь превратить в своего данника. Да, удар был страшный.

В мае крымское войско подошло незамеченным к Москве и сожгло её дотла — остался лишь каменный Кремль. В деревянном городе из 120 тысяч жителей в живых осталось чуть более 30 тысяч. В рабство татары увели 60 тысяч православных — сам Девлет-Гирей похвалялся этим перед турецким султаном. А русский царь бежал в Новгород. И 450 возов государственной казны, денно и нощно охраняемой пятьюстами стрельцами, было перевезено из Москвы во временную столицу России. И это на виду у всей Европы. Значит, не так силён русский медведь, раз его заставила бежать какая-то крымская собака.

Да, удар был страшный. Но не смертельный. В Новгороде стояло 40 тысяч русского войска, что заставляло Ливонский союз повременить с нападением, и по всем городам русским стояли многочисленные гарнизоны. А казанцы с астраханцами не торопились. И Ногайское ханство не спешило присоединиться к туркам; да и турки наблюдали. Теперь всё зависело от второго похода крымского хана: побьёт он Москву — вся Европа и Азия со всех концов набросятся на Россию, а не побьёт… ну что ж — значит, пока не время.

Когда бояре вернулись в царские палаты, Государь, Царь и Великий князь всея Руси Иоанн IV Васильевич приказал:

Москву укрепить: Ворота построить из бревен в виде башен, снаружи покрыть дерном и землей; между воротами проложить вал в три сажени3 шириной. Заново отстроить сожженный татарами Новодевичий монастырь. От Калуги до Коломны вдоль всего берега Оки — построить такие укрепления: рядом друг с другом вбить два частокола; один частокол чтобы стоял перед вторым, два фута4 в ширину и четыре фута в высоту. Землей, выкопанной от дальнего частокола, забросать между двух частоколов, таким образом заполнить его. Всю эту стену охранять пушками, стрельцами и пищальниками5. Да где в котором месте на Оке перелазы6 гладки и мелки, и в том месте сделать крепости, заплести плетень и чеснок7 разбросать. Да и на Угре на устье, от устья вверх, до которого места пригоже, по тому же сделать крепости для перелазов. На берегу хворостом сделать двор8 да около того ров копать, и на перевозе9 наряды и пушки оставить. Работы наказать посошным10 людям из окрестных сел, и ратникам вставшим по Оке полкам.

Наказать оборону князю Воротынскому. По всему югу России разъезды11 пустить — чтобы каждый татарский шаг был известен. И собрать войско такое, что бы и встретить крымчан и побить их.

К июлю 1572-го все царские указы были выполнены, и, когда пятидесятитысячное крымское войско перешло границу России, к встрече крымского хана всё было готово. Иоанн Грозный лично, прибыв в Коломну, провёл смотр полков и проверил береговые укрепления. Остался доволен и отбыл в Москву.

Почерневшей от горя старухой встретила своего царя осиротевшая столица. Где, казалось, ещё вчера, на своих дворах и в теремах весело гуляли и пели москвичи, гулял и пел среди обугленных брёвен горький ветер да слышался редкий вой собак. Один каменный Кремль, несломленный и величественный, как сильный воин посреди побоища, стоял и был готов к новому удару. В Кремль и въехала царская карета.

В посте и молитве, в смотрах и распоряжениях проводил царь эти последние недели весны. Гневом Божиим виделось Иоанну это татарское нашествие, попущением Господним за грехи его, первого помазанника на трон российский. Третьим Римом объявил он Москву. И вот он, разрушенный безбожными варварами его Рим, лежит в руинах. Расписал уже по своим мурзам на уделы Девлет-Гирей всю землю Русскую, расписал, как при Батые, — так говорили татары, так похвалялся и сам крымский хан. В июне Крымское войско вышло в поход на Москву.

Когда русские разъезды обнаружили татар и донесли об их пути и их числе, были бояре, помышлявшие сдаться хану без боя, до того страшны оказались донесения разведчиков. Никогда еще Русь не видела такого полчища: несчетное число конных воинов: крымчане, нагайцы, черкесы, страшные янычары — турецкие стрельцы — одних их, шагающих ровным строем с приставленными к плечам мушкетами, в своих неизменных белых юскюфах (колпаках) 12, лица смуглые горбоносые, чисто выбритые бороды, длинные висячие усы. Одних только янычар разъезды насчитали почти 10 тысяч; и бесконечный обоз, с тяжелыми осадными пушками, которые тянули странного вида горбатые лошади. Не многие русские люди могли похвастаться, что знали, что такое верблюд. Словом, число и размер татарского войска двигавшегося на Москву по-настоящему выглядел пугающе. Вдвое, а то и втрое больше, чем само русское войско, которое ожидало его на левом берегу Оки.

Каждое утро падал грозный царь на камни в своей царской часовне перед иконами Господа Иисуса Христа и Пресвятой Божьей Матери и молил о прощении грехов своих, молил о помощи не допустить гибели, вверенной ему, грешнику недостойному, земли Богом освященной — земли Русской; последнему оплоту Церкви Православной. Неужели подобно византийской Софии, превратят нехристи Храмы Божии в поганые мечети? Не попусти этого беззакония Господи! — вот о чем денно и нощно молил первый Русский царь Господа Иисуса Христа. И вмятины от царских коленей появились на камнях часовни.

В конце мая, царь оставил Москву и уехал в Новгород. И в Новгороде не переставал он молить Бога и Матерь Божию о милости и поможении.

— Услышал меня Господь, — облегченно произнес царь Иоанн, когда донесли ему, что Девлет-Гирей выбрал к Москве прохоженный, самый короткий путь — через Серпухов. В Серпухове ждало татар собранное Воротынским русское войско.

И войско это со всеми полками, со всеми воеводами было всего ровно 20 034 человек. Это «опричь Мишки с казаки» — донского атамана Мишки Черкашенина, приведшего к Серпухову может сотню, а может тысячу, а может… Бог их знает. Сколько казаков он с собой привел, не знал и сам атаман, таковы были свободные нравы у донцов. Не холопы они великому государю, а вольные люди — его союзники, и в поход могли выступить и сто, и тысяча, и больше, словом, сколько «похочет». Среди же 20 тысяч «всяких людей» было 300 немецких конников ротмистра Фаренсбаха и 1900 монастырских слуг13 новогородских и подмосковных монастырей.

Рисковал князь Воротынский. Выбери Девлет-Гирей другой путь — и без помех зашел бы он в Москву, и погибла бы Россия. Но прозорлив оказался князь Воротынский, просчитал он шаги крымского хана, и не ошибся.

В субботу 26 июля конные авангарды Девлет-Гиреева войска вышли к Оке, к самому Серпухову. И левый и правый берега здесь были пологими, и ширина реки из-за косы была меньше. Но слишком грозно смотрели на топчущихся на своих лошадях татар русские пушки и пищали, защищенные в три ряда частоколом и плетнем. Не решились татары на переправу. Так, по баловству, стрельнули из луков по укреплениям и ушли.

Ниже по течению, километрах в двадцати, на Сенькином перелазе (или, как еще говорят, броде), где река Лопасня впадала в Оку, стояли две сотни ратников сторожевого левого полка воевод князя Ивана Шуйского и опричника Василия Умнóго-Колычёва.

Место для переправы самое подходящее. Ширина Оки здесь хоть и более двухсот метров, и течение сильное, но глубина почти всего брода — по пояс. Татарам и надо что шагов пятьдесят проплыть, а потом, хоть на полном скаку — до самого устья.

— Иван Петрович, — Умной-Колычёв вглядывался в деревья того берега, — А как они сейчас тут все попрут… удержим? — и сам ответил, — удержим.

— С Божьей помощью, — отвечал князь, так же вглядываясь в деревья, точно вот сейчас выскочат оттуда с гиканьем татары и…

— Братцы! Гляди! — крикнул один из казаков и руку одну аж выставил, а другой часто кресты на себя накладывал. — Матерь Божья! Пресвятая Богородица! Да сколько ж их там, сыроядцев14!

И деревьев не видно — столько конников выскочило на берег; и первые с ходу прыгнули в воды реки и поплыли, за ними следующие, и следующие, и конца им не было. Первые кто выбрался на песок брода, шагом приближались к правому берегу, готовые перейти на бег, а в воду все входили и входили, крича и визжа, новые всадники.

— Братцы! Товьсь! — приказал пищальникам и пушкарям воевода Умной-Колычёв. — Пли!

Точно в стену врезались татарские кони — такой плотный был первый залп почти полсотни пищалей и десятка пушек.

— Пли! — скомандовал воевода. И вторая конная волна, как и первая, рухнула, наскочив на чугунно-свинцовую стену. Час назад прозрачно-желтый песок брода стал яростно-красным от крови. А кто прорвался из татар сквозь «стену», шагах в десяти падали — сбрасывали их ошалевшие их же кони, наступавшие на густо разбросанные по песку брода чесноки — острые шипы, вонзавшиеся в копыта лошадиные.

А кто-таки выбрался на берег, был заколот и зарублен дворянскими сотнями и сброшен обратно в реку.

Коротким и кровавым оказался этот первый бой. Потоптавшись на берегу, развернулись татары и точно сгинули.

— Братцы, не могу это слышать! Душу рвет! — и казак закрыл уши, только бы не слышать надрывное ржание барахтающихся в крови брода раненых лошадей. — Не могу! — схватив копье, казак бросился в воду, и с плеча, колол и колол вылупивших на него красные глаза и скаливших крупные зубы, татарских лошадей.

И тихо стало. Убитых татар и коней выволокли на берег и закопали, чтобы не смердели.

Девлет-Гирей и его главный полководец Дивей-мурза сидели в шатре, когда принесли весть о поражении их воинов на Сенькином перелазе.

— Неверные, как голодные псы, разбрелись по реке, — Девлет-Гирей ножом проткнул кусок варёной баранины, поднял его перед глазами и, внимательно рассматривая этот жирный сочный кусок, продолжил: — Они прогнали одного молодого волка и скулят от радости.

— Они забыли, что к ним идёт лев, — гордо продолжил Дивей-мурза. Он не только был главным полководцем и правой рукой хана — его сын был женат на дочери Девлет-Гирея. И никого хан так не слушал и не любил, как своего свата.

— Мы поможем им это вспомнить. — Девлет-Гирей швырнул кусок к выходу, где стояли слуги. Один из них ловко поймал мясо и с благоговением прижал его к груди.

В шатёр позвали Тягриберди-мурзу и общим советом решили вот что: Тягриберди-мурза с ногаями переходит Сенькин брод; в это же время Дивей-мурза поднимается вверх по течению и западнее Серпухова переправляется через Оку у деревни Дракино. Сам же Девлет-Гирей с основными силами становится напротив главных сил русских и бьёт по ним из всех пушек, удерживая неверных и не давая их князю помочь своим полкам.

Когда же мурзы переправятся, они окружат русских, вынудят их покинуть укрепления и принять бой в открытом поле.

— И наша конница растопчет этих бешеных собак! — воскликнул Дивей-мурза. — Я лично приведу тебе, хан, русского князя на аркане!

И наступило утро воскресения, 27 июля.

И было дело большое в этот день правому полку, где воеводами поставили князя Микиту Романовича Одоевского да Федора Шереметева, которые держали переправу у Дракино, а Федор побежал и саадак15 с себя скинул, а бился князь Микита один.

Прорвал Дивей-мурза оборону, переправилось его войско на левый берег, и шло в тыл укреплений князя Воротынского. И Тягриберди-мурза перешел Сенькин брод и шел со своими нагаями навстречу Дивей-мурзе.

Отдав переправы, русские воеводы со своими отрядами бежали в Серпухов под защиту своих пушек.