Читаем Битва на поле Куликовом онлайн бесплатно

ПИОНЕР — ЗНАЧИТ ПЕРВЫЙ

О тех, кто первым ступил на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве,

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

В 1359 году в Москве умер великий князь Иван Иванович. Похоронили его в церкви святого архангела Михаила рядом с отцом, прозванным Калитой, и братом Семеоном, получившим за непокладистость и своеволие прозвище Гордый. Ивана Ивановича величали «красным», то бишь красивым. И боле ничем не был славен усопший.

Кто теперь на великое княжение сядет? Многие князья русские зарятся на заветный престол.

Знают бояре знатные, купцы и народ московский: был великий князь Иван Иванович в большой дружбе с митрополитом. И совет с ним держал по делам княжеским, и мысли поверял тайные.

Известно: мудростью славится Алексий и настойчивостью в достижении цели поставленной. Должно быть, посему его и назначил опекуном своего старшего сына Дмитрия великий князь в последние дни своей жизни.

Вот ведь судьба, к власти возносящая! Давно ли из разоренного татарами Чернигова бежал в Москву отец Алексия, боярин Федор Бяконт, бить челом московскому князю Даниилу Александровичу, просить службы, а умысел известный: надеялся боярин, как и иные переселенцы, обрести в Москве покой, спрятаться от татар в окруженном дремучими лесами городе. И обласкан был московским князем, ко двору пришелся Федор Бяконт. А когда появился у него первенец, нареченный Елевферием, стал его крестным отцом сын Даниила Александровича Иван, будущий Калита. Когда возмужал отрок, решили Елевферия сделать митрополитом: умен, набожен, в книжной премудрости преуспел, широко мыслит — не токмо о своих заботах печется, о печалях земли русской скорбит.

Нужен Руси свой митрополит. Посланцам константинопольского патриарха чужды русские беды, заботы.

Вот и постригли двадцатилетнего Елевферия в монахи, нарекли Алексием. Надеялись видеть великокняжескую Москву и стольным градом православной веры.

И не обманулись в ожиданиях. Ратует митрополит за единение земель русских во имя защиты единства русской церкви.

Нет человека более достойного для опеки малолетнего князя.

Жарко натоплено в митрополичьих палатах. Но не от жары разомлел Алексий. Дела церковные, заботы великокняжеские утомили его за день. После скромной трапезы ходит Алексий по своим палатам, шаги быстрые, что у мирян, мысли торопливые. Трудно усмирить беспокойство, обуявшее его томление духа. Тяжко дышит, словно воздуха не хватает.

Спать надо: утро вечера мудренее. Помолился, лег на жесткое ложе.

И снится Алексию… И вроде бы даже не снится, а наяву все: где-то рядом великий князь Иван Иванович, только увидеть невозможно. И слышит митрополит княжеский голос:

— Во имя отца и сына и святого духа. Я, грешный, ничтожный раб божий, Иван Иванович, никем не принуждаем, в здравом своем уме, в полном здоровье, на случай, если бог что решит о моей жизни, даю завещание своим сыновьям, братаничу — племяннику моему, князю Володимеру и княгине моей…

«Проснуться бы», — думает во сне Алексий.

И снится ему, что и впрямь проснулся, глаза открыть надобно, а они не открываются… Встать, встать с ложа, но руки и ноги неподвижны, тело будто чужое, не повинуется воле. Напрягая все силы, он, как ему чудилось, открывает тяжелые веки… В опочивальне полутьма. Светится привычно лампадка. И снова смежаются веки, сами, не удержать их свинцовой тяжести. А княжеский голос звучит рядом, из призрачной тьмы:

— Приказываю отчину свою Москву сынам моим, князю Дмитрию и князю Ивану, а князю Володимеру — третью часть доходов с нее.

Теперь проснулся митрополит Алексий. Быстро поднялся, торопливо осенил себя крестным знамением. Ночь еще, чернота… Алексий подошел к божнице, перед которой мерцали лампады, и трепетные язычки пламени отражались в драгоценных камнях на окладах икон. Митрополит опустился на колени, и тихая, страстная молитва наполнила опочивальню, молитва об успокоении души усопшего великого князя Ивана Ивановича.

…Уже и утро серым светом заглянуло в оконца. Не до сна теперь. Думы о девятилетнем Дмитрии, коего надлежит ему, митрополиту всея Руси, сделать великим князем, не дают Алексию покоя.

Знал митрополит: сильные у малолетнего московского князя супротивники. Михаил тверской, князья суздальско-нижегородские, Олег рязанский — они главная помеха на пути Дмитрия к великому престолу.

Разгоняли сон митрополита думы и о том, как объединить Русь под началом Дмитрия. Тяжко будет. Ведь нет ничего дороже иным князьям их удельной независимости.

Раздоры на русской земле между князьми, спор, порой кровавый, распри делают Русь беззащитной перед полчищами татарскими.

Какой хитростью, какой силой избавиться от ига ордынского?

…Уже заалело в оконцах — вот-вот встанет солнышко. «Как-то там мои княжичи? — подумал митрополит. — Детский сон под утро крепкий».

Но не спали уже княжичи. Дмитрия ни свет ни заря разбудили голоса младших братьев. Открыл он глаза и увидел: двоюродный его брат Владимир расставляет на полу ярко раскрашенных коников, Иван к себе их тянет. Мальчики ссорятся.

Спрыгнул Дмитрий с высоких пуховиков, подошел к братьям:

— Вы чего тут? — спросил, как старший.

— Да-а-а… — затянул Иван. — Володимер говорит, что у меня кони ордынские, а сам я Щелкан. Не хочу!

— И я не буду Щелканом! — упрямо сказал Владимир.

Дмитрий посмотрел на двоюродного брата — был он на три года младше его. А Иван так совсем маленький, обижать его негоже. Как правильно, по справедливости рассудить?

— Пусть вот как будет, — сказал Дмитрий. — Глядите! — Он взял игрушечного всадника, сидящего верхом на широкогрудом коне. — Вот он, Щелкан!

Младшие братья рассмеялись: хитер наш Дмитрий!

— Ты, Володимер, — продолжал Дмитрий, — обратись в бесстрашного Дюдко, а вот здесь речка протекает. — И он указал на дальний угол комнаты.

Владимир быстро стянул с резной лавки ярко-синее сукно и побежал расстилать его в указанное Дмитрием место — вот вам и речка! Теперь надо кобылицу напоить. И мальчик повел коня на водопой.

Дмитрий взял лошадку с всадником, который был теперь Щелканом, и татарин поскакал прямо к коню Дюдко.

— Отдавай кобылицу! — закричал Дмитрий.

Конь Владимира поскакал быстрее. Щелкан не отставал.

— Моя сила татарская сильней твоей, лучше отдавай! — Дмитрий протянул руку к конику. Сунув в рот два пальца, свистнул, будто бы Щелкан, разбойничьим посвистом.

Иван пронзительно завизжал, и оба мальчика начали отнимать у Владимира коня.

Владимир упал на коника, чтоб защитить его своим телом, и отчаянно отбивался от наседавших на него братьев. Когда же мальчик почувствовал, что рослый и сильный Дмитрий одолевает его, закричал:

— О мужи тверские! Помогите!

Иван тут же переметнулся на его сторону: он прыгнул на спину Дмитрия, прижавшего к полу Владимира, и, крепко обхватив его шею, изо всех сил потянул на себя.

Дмитрий, не ожидавший нападения, откинулся назад. Мгновенья было достаточно, чтобы быстрый Владимир вскочил на ноги и побежал к двери.

— Бей в колокол! — крикнул он Ивану.

Дмитрий догнал Владимира, и они снова, вцепившись друг в друга, покатились по полу.

— Дили, дили! Бом, бом! — во весь голос кричал Иван, размахивая руками, словно раскачивал колокол. И внезапно замолчал: в дверях стоял митрополит Алексий. Мальчик на мгновенье замер, потом бросился, стуча босыми пятками, к своей высокой постели, поспешно взобрался на нее и юркнул под одеяло.

Дмитрий и Владимир, раскрасневшиеся и виноватые, смиренно стояли, не в силах решить: искать ли, как Иван, спасения в постели или прощения просить и благословения. Знали: грех играть в исподнем белье, не сотворив молитву и не умыв лица.

— А мы тут татар били, — робко начал Владимир.

Отец Алексий сдержал улыбку, оглядывая разбросанных на полу коников, подушки, валики, опрокинутые табуретки.

— Мы будто тверичи, — поддержал брата Дмитрий, — бьем Щелкана, что пришел в Тверь.

«Дай бог увидеть вас на ратном поле, а не токмо детскую игру в битву с татарами. А пока и то хорошо, что играете в такие игры. И особенно ты, Дмитрий. Семя сею, и оно всходит», — не без удовольствия думал митрополит Алексий, глядя на детей. Но воспитание княжичей должно быть в строгости. И он с суровостью в лице и твердостью в голосе сказал:

— Не подобает московским княжичам быть простолюдинами. Престол княжеский высится над людьми простыми недосягаемо. — И, обращаясь к Дмитрию, добавил: — Знай, княже, что твой отец, московский князь Иван Иванович, был и великим князем владимирским, первым среди всех русских князей. А теперь, после кончины его, освободился великокняжеский владимирский престол. И уже скачут, спешат в Орду и князь тверской, и рязанский, и нижегородский, и прочие князья. Каждый алчет получить ярлык на великое княжение. Везут они хану, ханшам и вельможам татарским дары многие, злато, серебро и льстивые речи. А московский князь Дмитрий Иванович что помышляет? — И внимательно, вопрошающе посмотрел митрополит всея Руси на своего подопечного.

Дмитрий стоял растерянный. Только что было так весело… Он взглянул на братьев, как бы ища у них поддержки, но они безмолвно смотрели на него: пусть отвечает — он старший.

Дмитрий подошел к митрополиту, открыто посмотрел ему в глаза. И сказал:

— Научи, владыко. Я не ведаю, что сотворить…

— Собирайся и ты в Орду, княжич, тягаться с князьями русскими за первенство на Руси.

С этими словами Алексий благословил мальчиков.

Из покоя княжичей митрополит направился на раннее богослужение. Стоял в храме, слушал голос протодьякона, читавшего молитву, смотрел на высокий потолок, с коего сурово взирал на него лик Христов, а суетные мысли все возвращались вопреки воле к делам мирским. После богослужения вместе со старейшими боярами пошел Алексий в Думную палату.

— Пусть и Дмитрия кликнут: пора ему привыкать к делам княжеским.

…Сидят в Думной палате митрополит всея Руси Алексий, княжич Дмитрий и бояре знатные, чьи не токмо отцы, но и деды верой и правдою служили московским князьям. Трудную думу думают: как добыть своему князю ярлык на великое княжение, а себе честь? Везти ли в Орду на поклон к хану всех трех княжичей или одного Дмитрия? Или только послать с богатыми дарами послов?.. Как быть?

Кричат бояре, перебивают друг друга, лица раскраснелись, пот по щекам течет, бороды разлохматились.

«И чего они расшумелись? — думает Дмитрий, не вникая в речи боярские. — Скучно… Поиграть бы с братьями. Или по двору побегать, тонкий ледок подавить на лужах сапожками».

Все шумят бояре, только митрополит тих, задумчив. Скучно Дмитрию. Ан муха! Села тысяцкому Вельяминову на красный широкий нос, перелетела на лоб… Вон как головой боярин крутит! Смешно княжичу.

Чу! Прислушался Дмитрий, похоже, конь скачет, часто бьют копыта по земле. Остановился, заржал призывно.

Хочется, сил нет как хочется князю московскому Дмитрию выбежать на улицу, поглядеть: кто же это прискакал?

Но вот чьи-то спешные шаги за дверями дубовыми. Кто-то идет к Думной. Открывается дверь…

— Ты что? — в изумлении приподнялся со своего места один из бояр, обращаясь к человеку, появившемуся в дверях. То был его тиун, управитель двора боярского, что стоял верстах в тридцати от Москвы.

Тиун в поклоне распластался по полу.

— Вели ему, князь Дмитрий Иванович, слово молвить, — сказал, повернувшись к княжичу, митрополит Алексий.

— Велю тебе, говори! — произнес мальчик и смутился от непривычки повелевать: щеки заалели.

— Боярин светлый, Михаил Юрьевич, спалили смерды[1] твой двор… — И снова тиун согнулся, словно подставил спину под удар плети: недоглядел, мол, виноват.

Смотрит на слугу своего боярин, ртом жадно воздух хватает, руки ворот от шеи рвут: дышать нечем. Багровеет лицо — знать, вся кровь к нему хлынула. А тиун продолжает дальше сдавленным от страха голосом:

— Оброк собирали. Известное дело, осень, урожай поспел. Рожь брали, ярь, ячмень, овес, просо… Все брали, что положено. Да стали вдруг смерды кричать, что лишнее берем, не по закону, не так, как с отцов и дедов брали. Тут выступил вперед Тришка Миньков, смутьян известный: «Отвези, — кричит, — к боярину на московский двор шкуру мою! Обдери меня и вези! Может, он и ее на торгу московском вместе с житом повелит продать, пусть богатеет!» — Перевел дух тиун и дальше сказывает: — На коне я был, в руках кнут… Не стерпел, полоснул Тришку по широкой груди. А немного погодя, боярин, пламя над твоим двором поднялось до самого неба. И мое добро погорело. Стали смердов считать: кто тут, кого нету, чтоб понять, чьих это рук дело. Тришка и Фетка сбежали. Знать, они виновны.

Опять тиун лежит пластом на полу перед боярином: и смерть принять готов, и повеление, что дальше делать.

Словно буря вдруг налетела: зашумели, заговорили бояре все разом. Княжич Дмитрий успевает только головой вертеть, не знает, кого слушать. Кричат бояре.

— Святитель Алексий, учини расправу.

— Да покруче, общая это беда наша.

— Ныне у одного боярина двор спалят, завтра у другого.

Сурово сдвинулись брови митрополита:

— Княжьих воинов пошлем на подмогу твоей силе, боярин Михаил Юрьевич. А Фетку с Тришкой повелим искать. Негоже им было быть землепашцами, будут холопами, ибо послушание господам своим, веленое богом, забыли.

Слышится Дмитрию в голосе митрополита Алексия твердость, будто железы друг о дружку стукнулись. И видит: светлеют лица бояр от слов владыки, спокойнее становятся. Вспомнил княжич поучение опекуна: всегда должен князь защищать бояр своих — от всех, кто смуту, неповиновение учинит, будь то смерды, холопы аль градские черные люди[2]. По то и крепят они власть своего князя.

Говорит Алексий в тяжкой тишине, наполнившей Думную палату:

— По всем церквам священнослужители стращают поджигателей, грабителей добра господского карой божьей, страшным судом за такой грех, да без сильной княжеской власти каяться перестанет простой люд, молитвы позабудут, не токмо господ своих. — Помедлил митрополит, на боярина Михаила Юрьевича глянул. — А тебе, боярин, будет княжеская помощь: пошлем в удел твой ратных людей для усмирения, чтобы другим неповадно было.

Слушает Дмитрий Алексия, и представляются ему черные люди, смерды в облике чудищ в медвежьих лохматых шкурах. Откроют рот, а изо рта огонь полыхает, жжет боярские дворы, свистнут посвистом разбойничьим — летят овины боярские, из конюшен бегут в испуге кони. А тиуны скачут за помощью к князю.

Знать, великая сила нужна супротив них, коль так всполошились старейшие бояре, испугались.

Давно уж прошло время полудня, обеда, после которого по неписаному русскому закону полагалось соснуть и зверю, и птице, и человеку, а бояре все еще сидят в Думной.

Видит митрополит — мается Дмитрий, и отпустил его:

— Иди поснедай. И отдохни.

«Вот славно-то!» — с радостью думает Дмитрий.

Нет у княжичей забот. Знай расти да сил набирайся.

Поспали после обеда — и во двор. А тут стрельбище, и самый меткий лучник их поджидает. Стрельба из лука — первое дело для воина.