Читаем Бисер Мирозданий (СИ) онлайн бесплатно

   Закатное солнце залило винно-красным светом сад, огороды, бесконечные поля и завалилось за чёрную стену леса. В доме сразу стало темно.

   Матушка велела горничной зажечь свечи. Их изготавливала артель, назначенная дедом ей в приданое, и это позволяло экономить на масляных светильниках. Сегодня был пустой, без гостей, вечер, и матушка, бережливая до скопидомства, присела с тётушкой Серафимой к столу разбирать бисер для вышивки. Смешанный продавался на вес и стоил по рублю за фунт, то есть обходился вчетверо дешевле, чем уложенный в разноцветные мешочки.

   Гувернантка затеяла было игры в фанты с детьми, но скажите, кто будет играть с ней, когда интереснее, прикрываясь книжками, прислушиваться к разговору матери и тётки?

   - И вот, представляешь, Каташа, перед грозой на небе вдруг возникла картина: исполинские кони тянут орудия и подводы с ранеными, пехота идёт, конные скачут. Каждый из людей ростом с огромное-преогромное дерево, - рассказывала Серафима, которая была старше маменьки на пятнадцать лет и могла называть её детским именем - Каташа.

   - Извини, Сима, не могу представить, - улыбалась маменька. - Ведь это ж всё небо должно быть занято этой картиной. А как же облака, птицы?

   - Помилуй, Каташа, так и было! - горячилась тётушка. - Ни одного облачка не случилось. Ни одна птица не пролетела. Зато как только картина побледнела и растаяла, такое началось! Ветрище страшный деревья поломал, павильон в саду снёс, папенька наш ещё потом судился с архитектором, стёкла в окнах посыпались. Много бед случилось. И вообще в этот год и наводнения были, и недород, и голод. А потом...

   - Серафима! - вскрикнула маменька и указала глазами на детей. - Потом всё было хорошо. Так ведь?

   - Да, дорогая... - откликнулась тётушка, опустив глаза.

   Но её лоб прорезала упрямая морщина, а возле рта в свете свечей отчётливо обрисовались горькие складки.

   - А потом случилось так, что мой жених, мой Андрюша, уехал в то место, что и назвать нельзя, и не вернулся. Оттого живу при младшей сестрице без супруга и детушек. Но раз сказать про это нельзя, значит промолчу, - со слезой в голосе произнесла тётушка. - Пусть в Мире будет хорошо.

   - Пусть в Мире будет хорошо! - твёрдо и громко произнесла матушка.

   - Пусть в Мире будет хорошо! - откликнулись дети: ломавшимся голосом старший Ваня, певучим - средняя Лиза, недовольным - младший Лёня. Он как раз прилаживал деревянные колёса к повозке.

   Все знали, что, заслышав эти слова, всякий в усадьбе: и крестьяне, кузнецы, дворовый люд, - обязательно эхом скажут:

   - Пусть в Мире будет хорошо!

   - А ещё такие случаи были, когда на небе отражалось прошлое? - спросил Ваня, который осенью должен был ехать в город в гимназию. На вторую ступень! Он этим гордился, а как уж гордилась вся семья, даже описать нельзя.

   Маменька недовольно отложила мешочек с бисером и строго посмотрела на сестру.

   - Были, Ванечка, - ответила Серафима, невзирая на мимику маменьки. - Были, родной, но нечасто. Мне нянька рассказывала, что она в детстве побоище видела, славянские воины с басурманами бились. А ещё раньше, говорят, на небе выросли стены огромной башни и обрушились. Всякий раз людям приходилось трудно, но потом снова всё было хорошо.

   Маменька вздохнула и снова стала разбирать стеклянные бусинки.

   - Я хочу спросить объяснения у учителя естествознания, насколько такое возможно, - сказал Ваня.

   Матушка и Серафима умилённо заулыбались, Лиза надменно склонилась к книге, будто и не слышала, а Лёня рассердился на брата. А вдруг ещё сказка исчезнет от этих объяснений, как исчезла сказка про Бабу-Ягу Костяную Ногу после разговора с батюшкой.

   - А вообще я считаю, что Мир посылает людям предостережение, чтобы они не плошали и были готовы к трудностям, - сказала маменька. - Это ещё одна его милость, и мы должны быть благодарны за неё.

   - Какая же ты у нас умница, Екатерина, - восхищённо сказала тётушка. По-видимому, её плохое настроение бесследно прошло.

   - А если Мир не пошлёт предостережений, то трудностей не будет? - вдруг подала голос Лиза.

   - Будут, - отрезала маменька, которая не желала продолжения разговора. - Только люди к ним не подготовятся.

   - Но ведь всё окончится хорошо? - продолжила настырничать Лиза. - Не вижу в предостережениях смысла.

   Маменька с тётушкой озабоченно переглянулись. Дружные сёстры одновременно подумали о том, что хорошо бы пригласить проповедника Мироустройства.

   Батюшка был в отъезде, поэтому ужин ожидался не в громадной столовой, а здесь же, в маменькином будуаре.

   После детям было велено расходиться по своим комнатам.

   Ваня попросил разрешения взять в библиотеке книгу, но маменька велела дождаться отца. Лёню увела гувернантка. А Лизе предстояло идти одной через гостиную и столовую. В дни без приёмов и в отсутствие хозяина в них не топили по приказу хозяйки.

   Матушка поцеловала детей на ночь, шепнула им наставления и отпустила томным, светским жестом. Лиза в который раз отметила, как легкий взмах не гармонировал с исколотыми иглой пальцами. Её матушка точно швея. Да что там, она и бельё мыть умеет! Лиза дёрнула брата за рукав рубашки.

   - Чего надобно? - сурово спросил он.

   Ваня злился на то, что сестрица не восхищается им, делает постную мину, когда его хвалят, да ещё и не здоровается первой, как со старшим, отворачивается при встречах в классной комнате или музыкальной гостиной.

   - Ваня... давай пройдём ко мне в комнату. Я тебе секрет покажу, - шёпотом, не глядя в глаза брату, сказала Лиза.

   И хорошо, что не глядя, потому что взгляд братца стал насмешливым. Однако его голос не потерял суровости:

   - Ты думаешь, мне нужны твои секреты? Если боишься идти через тёмные залы, попроси тётушку сопроводить тебя.

   Лиза вздёрнула вверх подбородок, но потом поняла, что гордиться не стоит.

   - Я не боюсь, - соврала она. - Просто не понимаю, что там творится. А после тётушкиных рассказов вообще муторно становится, везде чудится небывалое.

   - Да ты, наверное, баллад господина Бабочкина лишку перечитала, - не сумел сдержать ехидства Ваня. - Я же видел, как ты взяла книгу с полки чтения для дам и в комнату к себе отнесла. А что вернула, не видел.

   - Как же ты мог видеть? - изумилась Лиза и нахмурила лоб: уж не издевается ли над ней брат.

   - Открою тайну: я тоже крадучись книги брал. У матушки-то разрешения не дождёшься, а батюшка во всём на неё полагается. За шкафом стоял и всё видел, - ответил старший брат и нехорошо так улыбнулся, будто он Лизу в чём-то обошёл.

   - А не боишься, что донесу? - спросила сестра.

   - Ты ж не донесёшь, так ведь? - победно рассмеялся Ваня.

   Он был добр, великодушен, никогда не глумился над слабыми. За это его любили дома и в гимназии. Брат сказал: "Идём!" - и поманил Лизу за собой.

   Когда высокая дверь с резным узором отрезала от детей освещённый ласковый мир матушкиного будуара, перед ними открылась тёмная анфилада залов.

   В окна, наполовину закрытые гардинами, лился умирающий свет заката. Под высокими потолками и в углах уже таилась настоящая ночь. Каждый высокий стул, каждый шкаф приобретали значительность и казались жителями ночи, с которыми шутки плохи.

   Впрочем, так думалось Лизе, Ваня неторопливо шествовал по паркету, издававшему еле слышный скрип и неповторимый, какой-то "покойничий" запах. В восковой струе явно ощущался ладан.

   - Ну что? Дальше сама или всё же проводить тебя? - спросил брат, полуобернувшись к Лизе.

   Она словно только сейчас увидела, какой он высокий. Сумерки "слизали" родные черты лица, а тени состарили брата. Глаза его блеснули.

   Лиза отшатнулась с бьющимся сердцем.

   И тут раздался этот звук...

   Лиза всегда, когда его слышала, пугалась до того, что чувствовала свои ноги, которые неслись прочь, словно отдельно от тела. Деревянно-непослушные, они цеплялись башмаками за ковры. А сердце раздувалось и становилось огромным, билось так, что чуть ли не выскакивало из груди.

   Огромная дверь шкафа со скатертями и обеденными принадлежностями скрипнула, равно как охнула, и открылась. Напротив, в другом конце столовой, тускло засветилось такое же громадное зеркало. Его поверхность пошла волнами.

   - Что за ерунда? - удивился Ваня. - Сколько раз здесь ходил даже ночью, без свечей и ламп, но ничего такого не случалось...

   Лиза не ответила. Она тяжело и быстро дышала, точно бежала куда-то.

   Ваня направился к открывавшейся всё шире и шире дверце.

   - Ваня... не надо... побежали... - только и смогла прошептать Лиза.

   - Вот ещё, - небрежно откликнулся брат.

   В его спокойном голосе не было и тени того ужаса, что испытывала Лиза.

   Скрип дверцы превратился в стон - хриплый и протяжный. Лиза покрылась потом: она когда-то уже слышала такой же с сундука в детской, на котором любила прикорнуть её старая нянька. Однажды Лиза пыталась разбудить её, но не смогла. Лизу увели к матушке, а после нянька не появлялась.

   Резкий хрустальный звон донёсся со стороны зеркала. Его гладь больше не сияла. Внутри дубовой рамы соседствовало две стихии: сияние и чернота.

   "Зеркало отражает шкаф напротив", - догадалась Лиза.

   А Ваня уже стоял перед ним и вглядывался в кромешную темень, открытую перед ним наполовину.

   - Вот так оказия! - воскликнул он. - А где ж полки со скатертями и самовары?

   - Ваня, отойди, пожалуйста! - взмолилась Лиза. - Пойдём отсюда!

   Брат вдруг поднял руку вверх - замолчи, мол.

   В зале не было полной тишины, словно бы массивные гарнитуры получили возможность кряхтеть, вздыхать и переминаться на паркете. Но это были тихие, "домашние" звуки.

   На их фоне слышалось хриплое, со свистом дыхание.

   - Да не бойся ты так, Лизка, - сказал Ваня. - Дышишь, как паровая машина, что нам на занятиях показывали. Сейчас посмотрим, что тут за явление, посмотрим и подумаем, как его можно объяснить с точки зрения естествознания.

   Лиза зажала рот ладонью. Да, было страшно, но это не она так надрывно дышала!

   Ваня твёрдо подошёл к шкафу и рванул вторую створку двери.

   Лиза против воли громко ойкнула. Брат снова сделал упреждающий жест.

   Из шкафа лился больной, слабый, но ровный синеватый свет.

   Задней стенки, как и полок с обеденным скарбом, не было.

   Пахнуло спёртой вонью, сапогами, горьким и въедливым табаком. Из мути вони и света проявилась кровать со сбитой постелью. Бельё было заношенным, плохо стиранным и, похоже, никогда не чиненным. Как у несемейных подёнщиков в их халупах. Лиза с матушкой дарила им новое на День Создания Мира.

   Она обняла брата и стала выглядывать из-за его плеча.

   - Что за ерунда? - произнёс Ваня.

   Перед ними распростёрся тяжело раненный мужчина. Отросшие волосы свалялись и топорщились, щеки, подбородок и горло до острого кадыка покрывала негустая светлая щетина. Губы под взлохмаченными усами были искусаны, даже изорваны.

   Лиза тихонько захныкала от жалости. Ей, юной обитательнице Мира, где все только и делали, что желали ему всяких благ, никогда и ничто не угрожало, поэтому добрые чувства не встречали препятствия в виде боязни лично за себя и изливались без всякого удержу.

   Ваня тихо и строго сказал:

   - Елизавета, помолчи, пожалуйста. Наверное, перед нами такое же явление, что и в рассказах тётушки. Я должен ознакомиться с ним, ничего не упустить.

   - Ванечка, давай уйдём, - прошептала Лиза, забыв о принципах.

   Конечно, всякому нуждающемуся нужно подать руку помощи, однако этот нуждающийся должен быть человеком обыкновенным, а не из шкафа! А всё Ваня со своими изысками. Может, это происки Наваждений, опасных и тлетворных. Да-да, это именно Наважденье!

   Раненый захрипел, дёрнулся. Покрывало из крашенины сползло на пол.

   Ваня и Лиза с ужасом увидели культю, закрытую бурой тряпкой. Это от неё разило тем необычным запахом, что ударил в ноздри, как только Наважденье проявилось.

   Из молочно-голубоватой мути появился высокий мужчина в белой поварской одежде и колпаке, только не таком пышном, как у их Силантия.

   - Терентий, проверь вентили у рожков! - крикнул он в муть кому-то. - И так дышать нечем, так ещё это газовое освещение...

   Ваня сжал руку сестры и прошептал:

   - Знаю из истории! До Сотворения им даже улицы освещали!

   - Ты о чём? - заикаясь спросила Лиза.

   - Потом расскажу, - быстро и сквозь зубы ответил он.

   Меж тем мужчина в белом, надо полагать лекарь, раз был при раненом, отлепил от культи материю, снял кусок пропитанной сукровицей корпии и принялся осматривать рану.

   - Так... трудитесь, ребята, работайте веселей, - сказал он себе под нос.

   - Петр Игнатьевич, неужели работают? - Рядом появился одётый в белое юнец и встал поодаль, вытянув, как гусь, длинную шею. Он был почти одного возраста с Ваней. И таким же жгучим любопытством горели его серые глаза.

   - Да, Терентий, работают. А как же? Законов природы никто не отменял. Иногда они нам на пользу. Конечно, Иван Иванович порвёт нас на корпию, если увидит. Но опарыши - лучшее средство для очищения гнойных ран. С древности личинки мух трудились на исцеление раненых. Да вот неказисты и отвратны для глаза. А так у нас ведь бельё пропаривается, раствором всё опрыскивается и инструменты кипятятся? Иван Иванович будет доволен, - раздумчиво говорил лекарь, ощупывая культю выше раны. - И повторной ампутацией у поручика Луткова будет доволен. Снова он прав. Плохи дела: отёк и воспаление ползут вверх. Прикончат они поручика. Когда последний раз морфий впрыскивали?

   - Три часа назад, - ответил Терентий.

   - Плохо, - тихо, нахмурив лоб, заметил лекарь.

   - Отчего же? - удивился Терентий. - Раньше они и полутора часов проспать не могли, кричали.

   - Отсутствие боли и непреходящий сон означают приближение рубежа, друг мой.

   Терентий, видимо, чтобы не показаться невеждой, смолчал и не спросил, какого рубежа.

   Раненый издал тихий крик и проснулся.

   - Избави нас, Мир, от всяких Наваждений... - вдруг забормотала Лиза. Её шёпот постепенно нисходил до полувнятных звуков и шумного дыхания.

   Ваня нетерпеливо повёл плечом, подтолкнул сестру к двери - иди, мол, коли страшно. Но Лизе не было страшно, она не дрожала, как прежде.

   А раненый взмолился к лекарю:

   - Ухожу я, Пётр... ухожу. Напиши... за меня письмо... - еле выговорил он.

   - Что ж торопишься-то, друг? Преодолей, прошу... Фантомная боль сильна, но не смертельна. От гноя мы избавились, - вытирая глаза, но не дрогнув голосом, сказал лекарь.

   - Моя фантомная боль не в ноге... Болит дом... которого у меня... не будет... Болит... сильно болит алтарь... у которого мне не стоять... Болят колыбели... детей... моих и Симиных... нерождённых детей... - стал бредить раненый, приподнялся на локтях и дико завращал глазами. - Всё это здесь и ждёт меня!

   Потом он рухнул на подушку и впал в забытьё.

   Тут Лизу, к вящему негодованию брата, какая-то сила толкнула вперёд. Она бросилась к раненому. Её тут же вытолкнуло назад, и освещённое пространство взорвалось слепившей глаза вспышкой, а потом сменилось тьмой.

   Ваня возмущённо засопел - как он расскажет учителю о том, что не успел рассмотреть и осмыслить?

   Но сестра сидела на полу и горько плакала. Зашиблась, наверное. И Ваня должен позаботиться о младшей, а не о впечатлении, которое он произведёт на учителя.

   - Поднимайся, Лиза, - сказал старший. - Ушиблась? Позволь...

   - Я не ушиблась, - ответила сестра и поднялась. - Плачу не от своей боли.