Читаем Бироновщина онлайн бесплатно

Обмнявъ корону герцогини курляндской на всероссійскій царскій внецъ, императрица Анна Іоанновна первые два года своего царствованія провела въ Москв. 16 января 1732 года совершился торжественный въздъ ея въ Петербургъ, гд она и оставалась уже затмъ до самой кончины. Но питая еще, должно быть, не совсмъ пріязненныя чувства къ памяти своего Великаго дяди, взявшаго въ свои мощныя руки управленіе Россіей еще при жизни ея отца, а его старшаго, но хилаго брата, она не пожелала жить въ построенномъ Петромъ, на углу Зимней канавки и Милліонной, дворц (въ настоящее время Императорскій Эрмитажъ) и предоставила его придворнымъ музыкантамъ и служителямъ; для себя же предпочла подаренный юному императору Петру II адмираломъ графомъ Апраксинымъ домъ по сосдству на берегу Невы (почти на томъ самомъ мст, гд стоитъ ныншній Зимній дворецъ) и, значительно его расширивъ, назвала "Новымъ Зимнимъ дворцомъ".

Не любила Анна Іоанновна и Петергофа, этой лтней резиденціи Петра I, гд, кром большого каменнаго дворца съ обширнымъ паркомъ и фонтанами, имлись къ ея услугамъ еще два деревенскихъ домика въ голландскомъ вкус: Марли и Монплезиръ. Унаслдовавъ отъ своего дда, царя Алекся Михайловича, страсть къ охотничьей потх, она здила въ Петергофъ только осенью, чтобы охотиться, для чего въ тамошнемъ звринц содержались всегда «ауроксы» (зубры), медвди, кабаны, олени, дикія козы и зайцы.

Для лтняго пребыванія Императорскаго Двора въ Петербург хотя и имлся уже (существующій и понын) петровскій Лтній дворецъ въ Лтнемъ саду, на берегу Фонтанки, но по своимъ не большимъ размрамъ и простой обстановк онъ не отвчалъ уже требованіямъ новаго Двора; а потому тамъ же, въ Лтнемъ саду, но лицомъ на Неву, былъ возведенъ "новый Лтній дворецъ", настолько обширный, что въ немъ могли быть отведены особыя помщенія еще и для любимой племянницы государыни, принцессы мекленбургской Анны Леопольдовны, а также и для всесильнаго герцога Бирона.

Однимъ іюньскимъ утромъ 1739 года весь новый Лтній дворецъ былъ уже на ногахъ, а задернутыя оконныя занавси въ опочивальняхъ принцессы Анны и ея гоффрейлины, баронессы Юліаны Менгденъ, все еще не раздвигались: вдь и той, и другой было всего двадцать лтъ, а въ такіе годы утромъ дремлется такъ сладко!

Но вотъ каменные часы въ пріемной баронессы пробили половину девятаго. Нежившаяся еще въ постели, Юліана нехотя протянула руку къ колокольчику на ночномъ столик и позвонила камеристк Март, помогавшей ей одваться, а затмъ убиравшей ей и голову. Четверть часа спустя молодая фрейлина сидла передъ туалетнымъ зеркаломъ въ пудермантел съ распущенными волосами, а Марта расчесывала ихъ опытною рукой.

Родомъ Марта была эстонка изъ крпостныхъ. Вынянчивъ маленькую баронессу въ родовомъ имніи Менгденовъ въ Лифляндіи, она, вмст съ нею, переселилась и въ Петербургъ, когда, по смерти Юліаны, родной его братъ, президентъ петербургской коммерцъ-коллегіи, баронъ Карлъ-Людвигъ Менгденъ, выписалъ къ себ племянницу для оживленія своего дома. Когда же затмъ Юліана, расцвтшая гордой красавицей, была пожалована въ гоффрейлины принцессы, — вмст съ нею во дворецъ попала и ея врная Марта. По привилегіи прежней няни, Марта и теперь еще позволяла себ въ разговор съ своей госпожой касаться сокровенныхъ ея тайнъ.

— Экая вдь краса! говорила она на родномъ своемъ язык, любовно проводя черепаховымъ, въ золотой оправ, гребнемъ по пышнымъ темнорусымъ волосамъ баронессы, — Вотъ бы увидть хоть разъ меньшому Шувалову, — совсмъ бы, поди, голову потерялъ.

— Не называй мн его, не называй! — прервала ее на томъ же язык Юліана, и нжный румянецъ ея щекъ зааллъ ярче.

— Да почему не называть? — не унималась старая болтунья. — Слава Богу, кавалеръ изъ себя пригожій и ловкій, камеръ-юнкеръ цесаревны Елисаветы, пойдетъ, наврно, еще далеко…

— Пока онъ на сторон цесаревны, — ему нтъ ходу.

— Такъ почему бы теб, мой свтъ, не переманить его на свою сторону?

— Да онъ и не нашей лютеранской вры, а православный…

— Попросить бы государыню, такъ, можетъ, ему и разршатъ перейти въ лютеранство.

— Такъ вотъ онъ самъ и перейдетъ!

— Да этакому шалому мужчин все ни почемъ. При твоей красот да при твоемъ умньи обходиться съ этими втрогонами…

— Замолчи, замолчи!

— Я-то, пожалуй, замолчу, да сердца своего теб не замолчать… Никакъ стучатся?

Легкій стукъ въ дверь повторился. Камеристка пошла къ двери и, пріотворивъ ее, стала съ кмъ-то шептаться.

— Ну, что тамъ, Марта? — спросила нетерпливо ея молодая госпожа. — Что имъ нужно?

Марта притворила опять дверь и доложила, что говорила съ пажемъ; прибыла, вишь, изъ деревни сестрица покойной младшей фрейлины, баронессы Дези Врангель.

— Можетъ подождать! — произнесла Юліана, насупивъ брови.

— Но вызвана-то барышня вдь, кажись, по желанію самой принцессы?

— Гмъ… А гд она? Внизу y швейцара?

— Нтъ, тутъ же въ гостиной. Не лучше ли теб ее все-таки принять?

— Хорошо; пускай войдетъ.

Въ комнату вошла робкими шагами двочка-подростокъ того переходнаго возраста, когда неуклюжая отроковица въ какой-нибудь годъ времени превращается въ граціозную молодую двушку. Простенькое траурное платье, сшитое, очевидно, деревенской мастерицей, было не въ мру коротко, а соломенная шляпка съ черными же лентами была стараго фасона и сильно поношена. Въ довершеніе всего двочка сдлала такой уморительный книксенъ, не зная, куда дть свои длинныя руки, что не по годамъ степенная и холодная гоффрейлина не могла удержаться отъ легкой улыбки.

— Добраго утра, дитя мое, — сказала она ей по-нмецки и указала глазами на ближній стулъ: — садись. Я, какъ видишь, не совсмъ еще одта; но мы будемъ видться съ тобой теперь запросто всякій день, а потому стсняться мн передъ тобой было бы глупо.

— Еще бы не глупо, — согласилась двочка, присаживаясь на кончикъ стула; но, замтивъ, что улыбка исчезла вдругъ съ лица фрейлины, она поспшила извиниться: — Простите! Врно я не такъ выразилась?

— Да, моя милая, при Двор каждое свое слова надо сперва обдумать.

— Но увряю васъ, мн и въ голову не приходило, что вы глупы…

— Вотъ опять! Если кто и выражается о себ рзко, то не для того, чтобы другіе повторяли.

— Сглупила, значить, я? Ну, не сердитесь! Вдь я же не нарочно…

Въ своемъ наивномъ раскаяніи двочка такъ умильно сложила на колняхъ свои большія красныя руки, — что строгія черты Юліаны опять смягчились.

— Твое имя вдь, кажется, Елизавета?

— Да; но дома меня звали всегда Лилли.

— Такъ и я буду пока называть тебя этимъ именемъ. Ты лицомъ мн напоминаешь покойную Дези; но она была, конечно, красиве тебя. Ты ничуть не заботишься о своей кожъ; только начало лта, а ты вонъ какая — совсмъ цыганка! Врно, въ деревн ходила безъ зонтика?

Лилли разсмялась.

— Potztausend! Да покажись я къ коровамъ съ зонтикомъ, онъ мн въ лицо бы фыркнули!

— Такія выраженія, какъ "potztfusend!" и «фыркать» ты навсегда должна оставить. Здсь ты, благодаря Бога, не въ коровник. Да ты сама, чего добраго, и коровъ доила?

Лилли вспыхнула и не безъ гордости вскинула свою хорошенькую головку.

— Доить я умю, умю бить и масло, потому что какъ же не знать того дла, которое теб поручено? Я вела въ деревн y моихъ родственниковъ все молочное хозяйство. Стыдиться этого, кажется, нечего.

— Стыдиться нечего, но и хвалиться нечмъ: баронесс такая работа, во всякомъ случа, не пристала.

— Да какая я баронесса! Чтобы поддержать свое баронство надо быть богатымъ. Есть и богатые Врангели; но мы изъ бдной линіи; отецъ мой управлялъ только чужимъ имніемъ.

— Чьимъ это?

— А Шуваловыхъ въ Тамбовской губерніи. Когда отецъ умеръ, насъ съ Дези взяли къ себ родные въ Лифляндію.

— Тоже Врангели?

— Да, но изъ богатыхъ. Смотрли y нихъ за молочнымъ хозяйствомъ мы сперва вмст съ Дези… Ахъ, бдная, бдная Дези!

При воспоминаніи о покойной сестр глаза Лилли увлажнились.

— Да, жаль ее, жаль, — сочла нужнымъ выказать свое сочувствіе Юліана. — Говорила я ей, чтобы не ходила она къ больному ребенку тафель-деккера, что не наше это вовсе дло. Нтъ, не послушалась, заразилась сама оспой, и уже на утро четвертаго или пятаго дня ее нашли мертвой въ постели.

— Значить, ночью при ней никого даже не было! — воскликнула двочка, и углы рта y нея задергало.

— Лечилъ ее придворный докторъ, онъ же давалъ вс предписанія, и намъ съ тобой критиковать его заднимъ числомъ не приходится.

— Да я говорю не о доктор, а o другихъ…

Фрейлина насупилась и сама тоже покраснла.

— О какихъ другихъ? Если ты говоришь обо мн…

— Ахъ, нтъ! Простите еще разъ! Но я такъ любила Дези, и здсь, въ Петербурга, y меня нтъ теперь больше никого, никого!

— А я, по твоему, никто? По вол принцессы, теб отведена комната тутъ рядомъ съ моею, чтобы я могла подготовить тебя для Высочайшаго Двора. Въ душ грустить теб не возбраняется, но догадываться о твоей грусти никто не долженъ; понимаешь?

— Понимаю…

— Ты, можетъ быть, не слышала также, что государыня въ послднее время много хвораетъ? Сказать между нами, она страшно боится смерти. Поэтому она не можетъ видть ни печальныхъ лицъ, ни траурныхъ платьевъ. У тебя, надюсь, есть и нарядныя свтлыя?

— Есть одно блое кисейное, которое мн сдлали на конфирмацію.

— Стало быть, недавно?

— На Вербной недл.

— И длинне, надюсь, этого?

— О, да. Кром того, въ немъ оставлена еще и складка, чтобъ можно было выпустить.

— Прекрасно; посмотримъ. А перчатки y тебя есть?

— Только дорожныя вязанныя; но пальцы въ нихъ прорваны…

Губы Юліаны скосились досадливой усмшкой.

— Я, пожалуй, одолжу теб пару свжихъ лайковыхъ.

— Да на что въ комнатахъ перчатки?

— А что же, ты съ такими гусиными лапами и пойдешь представляться принцесс?

Лилли смущенно взглянула на свои "гусиныя лапы" и спрятала ихъ за спину, а незабудковые глазки ея расширились отъ испуга.

— Ахъ, Богъ ты мой! И какъ я стану говорить съ принцессой?

— Сама ты только, смотри, не заговаривай; отвчай коротко на вопросы: "да, ваше высочество", "нтъ, ваше высочество".

— Я завяжу себ языкъ узломъ… Или этакъ тоже не говорится?

Гоффрейлина возвела очи гор: будетъ ей еще возня съ этой "Einfalt vom Lande" (деревенской простотой)!

— Реверансы y тебя тоже совсмъ еще не выходятъ. Вотъ посмотри, какъ ихъ длаютъ.

И, вставъ со стула, Юліана сдлала такой образцовый реверансъ, что y Лилли сердце въ груди упало.

— Нтъ, этому я никогда не научусь!

— При желаніи всему въ жизни можно научиться. Ну?

За нсколько минутъ до десяти часовъ баронесса Юліана повела Лилли къ принцесс. Двочка была теперь въ своемъ бломъ "конфирмаціонномъ" плать, съ цвтной ленточкой въ косичк и въ блыхъ лайковыхъ перчаткахъ. При приближеніи ихъ къ покоямъ Анны Леопольдовны, стоявшій y входа въ пріемную ливрейный скороходъ въ шляп съ плюмажемъ размахнулъ передъ ними дверь на-отлетъ. Въ пріемной ихъ встртилъ молоденькій камерпажъ и на вопросъ гоффрейлины: не входилъ ли уже кто къ ея высочеству? — отвчалъ, что раньше десяти часовъ ея высочество никого вдь изъ постороннихъ не принимаетъ.

— Это-то я знаю; но бываютъ и исключенія, — свысока замтила ему Юліана; посл чего отнеслась къ Лилли: — я войду сперва одна, чтобы доложить о теб принцесс.

Лилли осталась въ пріемной, вдвоемъ съ камерпажемъ. Тотъ, не желая, видно, стснять двочку, а можетъ быть и самъ ея стсняясь, удалился въ глубину комнаты; доставъ изъ карманчика камзола крошечный напилочекъ, онъ занялся художественной отдлкой своихъ ногтей. Лилли же въ своемъ душевномъ смятеньи отошла къ окну, выходившему на Неву. Хотя глаза ея и видли протекавшую внизу величественную рку съ кораблями, барками, лодками и плотами, но мысли ея летли вслдъ за гоффрейлиной, докладывавшей только что объ ней принцесс.

"Что-то она говорить ей про меня? Какъ я сама понравлюсь принцесс? Сдлаютъ ли меня также фрейлиной, или нтъ? Да и сумла ли бы я быть придворной фрейлиной? Вотъ испытаніе!"…

Она закусила нижнюю губу, чтобы не дать воли своему малодушію; но сердце y нея все-же продолжало то замирать, то сильне биться.

Тутъ за выходною дверью раздались спорящіе голоса. Спрятавъ свой напилочекъ, пажъ съ дловой миной направился къ выходу и выглянулъ за дверь.

— Что тутъ за шумъ?

— Да вотъ, ваше благородіе, — послышался отвтъ скорохода, — человкъ Петра Иваныча Шувалова хочетъ безпремнно видть баронессу.

— А это что y тебя?

— Конфеты-съ, — отозвался другой голосъ.

— Такъ я, пожалуй, передамъ.

— Господинъ мой, простите, веллъ передать въ собственныя руки: не будетъ ли, можетъ, какого отвта. Гд прикажете обождать?

— Пожалуй, хоть здсь въ пріемной, — снизошелъ камерпажъ: — баронесса сейчасъ должна выйти.

Лилли оглянулась на вошедшаго. То былъ молодой ливрейный слуга съ коробкой съ конфетами въ рукахъ. Она хотла уже отвернуться опять къ окошку, но молодчикъ издали поклонился ей, и въ этомъ его движеніи ей припомнилось что-то такое давно знакомое, да и глаза его были устремлены на нее съ такимъ изумленіемъ, что сама она вглядлась въ него внимательне и вскрикнула:

— Гриша!

Молодчикъ съ новымъ поклономъ приблизился уже прямо къ ней.

— Вы ли это, Лилли?… Лизавета Романовна… — поправился онъ. — Какими судьбами?…

Все лицо его сіяло такою сердечною радостью, что и сама она ему свтло улыбнулась.

— Хоть одинъ-то человкъ изъ своихъ! — сказала она и покосилась на камерпажа.

Но тотъ деликатно отретировался снова въ свой дальній уголъ, гд занялся прежнимъ важнымъ дломъ, не показывая вида, что слушаетъ. На всякій случай она все-таки заговорила тише:

— А я тебя, Гриша, съ перваго взгляда даже не узнала… Или тебя зовутъ теперь уже не Гришей, а Григоріемъ?

— Григоріемъ, а чаще того Самсоновымъ.

— Отчего не Самсономъ? Ты такой вдь великанъ сталъ, и усы какіе отростилъ!

— Усища! — усмехнулся, красня, Самсоновъ и ущипнулъ пальцами темный пушокъ, пробивавшійся y него надъ верхнею губой. — Не нынче-завтра сбрить придется! — прибавилъ онъ со вздохомъ.

— Что такъ?

— А такъ, что при господахъ моихъ, Шуваловыхъ, я вторымъ камердинеромъ состою, камердинерамъ же, какъ и самимъ господамъ, усовъ не полагается. Но вы-то, Лизавета Романовна, за три года какъ выровнялись! Совсмъ тоже придворной фрейлиной стали: въ лайковыхъ перчаткахъ…

— А ты думаешь, он мои собственныя? Фрейлина Менгденъ, спасибо, одолжила. Съ трудомъ вдь застегнула: руки y меня куда толще, чмъ y ней.

Для наглядности двочка растопырила вс десять пальцевъ; но отъ этого одна пуговица отскочила.

— Вотъ бда-то! А y меня тутъ ни иголки, ни нитки…

— Такъ вы бы вовсе ихъ сняли, коли вамъ въ нихъ неспособно.

— Ну да! Мн и то порядкомъ уже досталось отъ фрейлины за то, что лапы y меня красныя, какъ y гусыни, что загорла я, какъ цыганка.

— Здсь, въ Питер, вы живо поблднете, похудете. За-то будете водить знакомство съ высокими особами, ходить въ шелкахъ-бархатахъ, кушать всякій день мармеладъ да пастилу, да шалей (желе)… А все же таки въ деревн, я такъ разсуждаю, вамъ жилось вольготнй?..

— Ужъ не говори! А помнишь, Гриша, какъ мы скакали съ тобой верхомъ безъ сдла черезъ канавы да плетни? То-то весело было!

— Здсь зато вы можете здить и зимой, хоть каждый день, мелкой рысцой или курцъ-галопомъ въ манеж.

— Въ манеж? Нтъ, все это не то, не то! Ach du liber Gott!

— Что это вы, Лизавета Романовна, ахаете по-нмецки? Словно нмка.