Читаем Безмятежность онлайн бесплатно

Они стояли на пристани и разговаривали. Папа и незнакомые мне мужчины. Обычно папа часто встречался с разными людьми, но эта беседа мне сразу не понравилась. Может быть то, как они стояли. Или их жесты. Я очень хотела подслушать разговор, но ветер дул с моря и до меня не долетали даже отдельные слова. Незнакомцев было трое.  Толстяк в белой шляпе, волосатый великан и постоянно жующий негр в темных очках. Папа не пустил их на «Нику» и они переминались с ноги на ногу на берегу. Один, низенький, в белой шляпе вдруг засмеялся и ободряюще похлопал папу по плечу. Папа помотал головой. Волосатый положил папе руку на плечо – папа сбросил её, напрягся и сжал кулаки. По его лицу было видно, что он вот-вот начнет драку.

 Толстый в шляпе отступил, а двое его помощников стали теснить папочку к трапу. Мне стало страшно. Верзила был выше папы на целую голову, второй, чернокожий,  был меньше, но тоже крепкий. Я вскочила из-за своего укрытия, сбежала по трапу и с разгона ударила верзилу головой в живот. В глазах у меня потемнело, а гигант даже не пошатнулся. Зато чернокожий мужчина ловко и крепко схватил меня за шею. Я заверещала от ужаса: негры всегда вызывали у меня панику, а тем более, он ТРОГАЛ меня! Негр зажал мне рот и я, задыхаясь и захлебываясь от ужаса, стала шумно дышать носом. От негра остро пахло потом и ещё чем-то сладковато-приторным. Тогда я ещё не знала, что так пахнет марихуана.

 Толстяк заговорил по-английски, с неприятным акцентом, словно скрипело дерево.

 - Смотри, какая шустрая! Вот и ниточки нашлись! Ну, Неустрашимый Ник, что ты теперь скажешь?

 Папа ничего не ответил, неуловимым движением в его руке оказался нож.

 - Это только одна ниточка, а вторая где? – продолжал куражиться толстяк, не обращая на нож никакого внимания. Его надежно заслонял собой верзила.

 - Вторая тоже здесь, дерьмо собачье! – прозвучал знакомый голос, и я даже перестала дышать. Это сказала мамочка! Такая обычно мягкая и спокойная. Папа быстро обернулся и замер на месте. По трапу медленно, осторожно переставляя ноги  и не отводя от нас взгляда, спускалась мама. Ракетница, которую она сжимала в руке, была направлена на толстяка. Прямо в его огромный живот. Мамины пальцы так сильно сдавили рукоятку, что побелели. У толстяка и без того потного, скатились по щеке капли.

 -  Убирайся к чертям, сучье отродье! Иначе твои вонючие потроха повиснут на нашем такелаже.

 Мама говорила еще, и каждое слово было звонким и резким, как пощечина. Некоторые из её слов я слышала впервые.

 Толстяк сделал знак, негр отпустил меня, и вся троица начала медленно пятится назад. Я спряталась за папу, жалея, что у меня нет никакого оружия. Пока наши враги не покинули причал, мы так и стояли: папа с ножом, мама с ракетницей и я, с гудящей от боли головой.

 Был ясный полдень, ярко светило солнце, но пристань почему-то была пуста. Не было ни рыбаков, ни туристов, ни пронырливых детей. Только чайки кружили над нами,  тревожно крича. От их крика начинало тонко ныть в груди.

 Почему папа поссорился с «большим человеком» на Ямайке, я так и не узнала. Сначала я думала, что тот толстяк в шляпе и есть «большой человек», но потом поняла, что эта троица была всего лишь переговорщики. А беды следует ждать от других людей.

 Мы отошли от пристани на моторе, «Ника» шла на пределе. К полудню задул попутный ветер, но поднялась волна.  Мы поставили все паруса и «Ника» неслась прочь от Ямайки. Это было похоже на скоростной участок регаты, только сейчас в качестве приза выступали наши собственные жизни. Я была ребенком, но осознавала это и взрослела с каждой минутой.

 Когда село солнце, я, было, совсем успокоилась, но преследователи догнали нас. У них были легкий катер и неповоротливая посудина с низкими бортами, но на хорошем моторе. В катере сидели двое, в лодку же набилось около десятка мужчин, почти все они были чернокожими.  Я вспомнила мамины рассказы о пиратах у африканского побережья, но мы же в Карибском море!

 «Откуда здесь столько негров?» -  эта глупая мысль сидела у меня в голове всё то время, что бы убегали от преследователей. Может быть, она была, как спасательный круг, чтобы мне не сгинуть в водовороте ужаса. Не думать о том страшном, что неумолимо приближается к нам.

 Они бы не нашли нас в темноте, но как на зло, на смену зашедшему солнцу, в небо выползла огромная, яркая луна. К тому же у бандитов были прожекторы. И оружие. Прозвучали хлопки и я не сразу поняла, что это выстрелы. Стреляли в воздух.

 «Ника», словно чувствуя преследование, дрожала всем корпусом, а её паруса, наполненные ветром, звенели и гудели.

 Катер и лодка, рискуя столкнуться друг с другом, шли нам наперерез. Мы меняли курс.

 - Поворот! – орал папа, и мы дружно перекладывали парус и разворачивали «Нику», уходя от преследования.

 - Поворот! – снова кричал он, и мачты наклонялись над волнами так сильно, что казалось вот-вот и «Ника» перевернется.

  И снова «Поворот!»..

 Я вспомнила последнюю регату. Папа тогда был сосредоточен, но золотые искорки солнца мелькали в его глазах. Теперь же, ночью, папины глаза были, словно две черные дыры и оттуда тянуло страхом.

 В одно мгновение нам повезло: лодка и катер преследователей всё же столкнулись, катер черпанул бортом волну и трое бандитов с дикими криками оказались в воде. Преследователи остановились, чтобы подобрать своих. Мы оторвались от преследования и почти ушли, но тут и нам не повезло: порыв ветра хлопнул в парусе и мы стали терять скорость.

 Преследователи оживились. Они загомонили и снова начали стрелять. Теперь уже в сторону «Ники».  Мама схватила меня как тряпичную куклу, затащила в трюм, затолкала в маленькую кладовку и заперла. Я сидела в абсолютной темноте и только слушала. Вот снова застучали выстрелы. Совсем-совсем рядом, над головой. Хлопнула ракетница. На палубе словно завыл дьявол и снова послышались выстрелы. Мне было так страшно, что я не могла сидеть даже на корточках, рухнула на пол, сжалась в комочек и всё повторяла:

 - Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix!  (Под Твою защиту прибегаем, Святая Богородица!)

 Дальше я почему-то никак не могла вспомнить. Я даже плакать не могла.

 Сверху доносился топот чужих ног, вся «Ника» дрожала от них.  Потом, среди чужих воплей раздался мамин короткий крик, звуки ударов, папина испанская брань.

 Снова и снова звуки ударов, выстрелы, чужой гогот… Мне показалось, что это продолжалось бесконечно. Наконец, я услышала ещё один звук мотора, что-то кричали в мегафон, снова выстрелы, крики.

 И тут я совсем обмякла, сердце застучало в самом горле, мешая дышать, и я из полной темноты провалилась в мир вовсе без звуков и мыслей…

 Меня разбудил свет. Солнечные лучи падали из люка, отражались в зеркалах и стеклянном шкафу и мягко наполняли безмятежностью всю кают-компанию. Я лежала на диване, укутанная пледом. Рядом на столе, в салатной миске лежали и поблескивали на солнце пустые ампулы. Ночной шторм утих, «Ника» слегка покачивалась, и я могла поклясться – стояла у причала. Именно так она ведет себя при спущенном трапе. Я пошевелилась и села. В голове закружилось, в глазах потемнело, и я снова повалилась на диван. У меня ничего не болело, но чувствовалась такая слабость и апатия, что я лежала ещё некоторое время, равнодушная ко всему на свете.

 Потом я услышала какой-то шум на палубе и села. У меня в голове не было никаких мыслей. Очень медленно, как во сне, я начала подниматься на палубу. Солнце ослепило меня, я вздохнула  свежего ветра, и в голове чуть прояснилось. «Ника» была пришвартована у пристани, трап действительно был спущен. Около него стоял полицейский. Я огляделась и тут заметила маму. Она стояла на четвереньках и ожесточенно отмывала палубу.

 - Мамочка! - Позвала я.

 Она подняла голову. Я испугалась. Левый глаз у неё заплыл, под ним разливался багровый кровоподтек. А всегда аккуратные ровные губы были распухшими, с запекшейся корочкой. Я отступила назад и чуть не свалилась с лестницы.

 - Софи! Солнышко! Ты уже проснулась? – бросилась ко мне мама и хотела улыбнуться, но у неё получилась только болезненная гримаса. Она отбросила тряпку и крепко обняла меня.

 - Ты, наверное, проголодалась? Пойдем, я тебя накормлю.

 - Где папочка? – спросила я.

 - С ним всё хорошо, он в больнице,- бодро продолжала мама. – Ему сделали операцию.

 - Мы пойдем к нему? – спросила я.

 - Пойдем, - согласилась мама. – Только надо привести в порядок «Нику».

 Я оглядела палубу. Она была чистой и влажно блестела, но, приглядевшись, я заметила бурые пятна. Вот их то и отмывала мама.

 - Это кровь? – спокойно спросила я.

 Мама кивнула.

 - Папина?

 У мамы задрожали распухшие губы, она схватила меня, крепко прижала к себе и начала беззвучно рыдать, содрогаясь всем телом.

 В ту ночь моя маленькая жизнь впервые раскололась. Треснула, впуская в себя что-то большое и страшное, чему я ещё не знала названия. Есть события, которые меняют всё, после которых ты уже не можешь быть прежней.

 Я часто потом размышляла: за что нам суждена такая судьба? За грехи родителей? Но их жизнь была передо мной, как на ладони. Они были чисты и невинны, как дети. Может быть, за грехи наших предков? Этого я не знала.

 А ведь начиналось всё так сказочно...

 Я родилась на островах Французской Полинезии. В свидетельстве о рождении записан остров Таити, без привязки к населенному пункту. Похоже, что я родилась где-то между береговой линией и потухшим вулканом.

 Мой папа – француз. У него черные кудрявые волосы, смуглая кожа, изысканный профиль и белозубая улыбка. Его родной язык – французский, но ругается он исключительно по-испански. Когда я была ещё совсем маленькой, то думала, что «карамба» это большой страшный паук и папа зовет его на своих врагов.

  Моя мама – ирландка. Самая настоящая: белокожая и медноволосая, а её глаза отражают изумрудные поля  её родного острова.

 Она родилась на этом острове и всю жизнь прожила на нем, узнавая о другой жизни только из книг, радио и рассказов взрослых. Самое большее, о чем она могла мечтать – поехать в Дублин. Но семья жила так бедно, что о путешествиях приходилось только мечтать. Гленна окончила школу, но колледж оказался несбыточной мечтой и остров сделался каменным ядром на её кандалах.  Отец Гленны был рыбаком и вот однажды случилось то, чего боятся все женщины на свете: лодку с рыбаками разбило о скалы. Мать, Фланна Маллан,  провела в беспамятстве три дня, а когда тела рыбаков нашли и развезли по домам – сама обмыла тело мужа и положила в гроб. Потом она попрощалась с Гленной и в ту же ночь тихо умерла во сне. Так, в 17 лет Гленна осталась одна, в крошечном домике, за который ещё не выплачен долг, без денег, родственников и жизненного опыта.

 В тот год зима наступила рано, часто штормило и рыбаки, слонявшиеся без дела по острову, много пили и часто пытались навестить одинокую девушку. Первый раз Гленна так испугалась пьяной компании, что выпрыгнула из окна в одном платье, убежала на кладбище и замерзала там, пока хмельные рыбаки не разбрелась по домам. Второй раз Гленна подготовилась. Она плеснула на компанию бензина и пригрозила поджечь. «Полоумная она. Никакого с ней веселья» - решили протрезвевшие парни и вечерние визиты к дому Гленны Маллан прекратились.

 И потянулись унылые зимние вечера. У Гленны были только книги, радио да рукоделие. Она честно пыталась заработать кружевом, но на острове это никому не было нужно, а перекупщики, торгующие в Дублине, забирали  её кружева за гроши. Да и делали это скорее из жалости к девочке. Постоянной работы на острове не было. Оставалось или выходить замуж за какого-нибудь рыбака или уезжать с маленького острова на большой, в город, работать официанткой или горничной.

 Много раз Гленну посещали мысли, что хорошо бы и ей упокоится на тихом кладбище возле родителей. Но каждый раз она отбрасывала эти мысли. Самоубийц не хоронят на освященной земле. А умереть от «неизлечимой болезни», как героини популярных романов, у Гленны не получалось: здоровьем Бог наградил девушку щедро. Даже после ночных «пряток» на кладбище она ни разу ни чихнула. Тогда в её голове, призрачным видением, поселился образ. Далекие берега, неизвестные города – весь мир открыт и ждет её.

 «Летом я уеду отсюда навсегда» - говорила она себе, и сердце замирало в предчувствии счастья. «У меня будет новая, интересная жизнь. И я найду своё счастье!» - повторяла она себе, и это было словно молитва.

 Гленна очень изменилась к весне. Она похудела, вытянулась, а глаза её сияли. За зиму она написала два десятка писем в морские агентства по найму персонала.  Половина из них не ответили, из семи пришел вежливый отказ, а из трех – просьба прислать фото и копию школьного диплома.

 «Я буду работать горничной или официанткой на каком-нибудь большом лайнере и наконец-то увижу мир!» - думала Гленна. Она никому не говорила о своей мечте, и это было правильно. Ей бы рассказали о плавучих борделях и прочих «работах», доступных  хорошенькой девушке, не обремененной семьёй, образованием, связями и деньгами.

 Все подружки мечтали лишь о том, как бы поскорее выскочить замуж и прилагали к этому все нехитрые уловки, какими пользовались ещё их прабабушки, в те времена, когда на острове звучала гаэльская речь. Но Гленне не нравились рыбаки, пропахшие рыбой и бренди. Поэтому на танцы она ходила, но «дружка» заводить не спешила.

 И вот, отослав в агентства все  необходимые бумаги, Гленна собрала свои вещи и в ожидании ответа ходила к родителям на кладбище. Она сидела на траве, рядом с могилами и представляла, что разговаривает с мамой и папой. И ветерок с моря, словно отец, треплет её волосы, а солнце, словно мама, горячо целует в макушку.

 Тогда и появился Он. Незнакомый молодой мужчина, непривычно загорелый для этих мест, в белом свитере и с приветливым лицом. Сердце Гленны на мгновение остановилось, и потом сорвалось в бешенных галоп.

 - Добрый день, милая девушка! – услышала она. – Я хочу взять воду на острове. Есть колодец здесь?

 Незнакомец говорил без акцента, но было явно, что английский язык для него чужой.

 - Я провожу вас, мистер, - ответила Гленна и непроизвольно облизала верхнюю губу. Ей внезапно захотелось пить.

 - О, нет! Я не мистер для вас. Меня зовут Ник. Я обошел на своей яхте весь мир, но нигде не встречал такой красивой девушки, кроме вас.

   Далее Ник перешел на французский и выдал красивую витиеватую фразу, сопровождая её искренними жестами и поклоном. Гленна учила в школе французский, но поняла лишь, что это был комплимент, и залилась краской.

 - Мерси! - ответила она, опустив глаза.

 - Мадмуазель говорит по-французски! Это чудо! - восхитился Ник. - У чуда этого есть имя?