Читаем Бездомники онлайн бесплатно
Бездомники
«Лейкин принадлежит к числу писателей, знакомство с которыми весьма полезно для лиц, желающих иметь правильное понятие о бытовой стороне русской жизни… Это материал, имеющий скорее этнографическую, нежели беллетристическую ценность…»М. Е. Салтыков-Щедрин.
Серия: Голь перекатная (1903)
Проза / Русская классическая прозаОктябрскій сѣренькій день только еще сталъ потухать, только еще начало смеркаться, и въ мелочной лавочкѣ и въ закусочной, помѣщавшихся въ подвальномъ этажѣ, только еще зажгли лампы, а ужъ около входа въ ночлежный пріютъ началъ собираться разношерстный народъ, алчущій отдохновенія. И какихъ только одеждъ тутъ нѣтъ! Вотъ форменное пальто, потерявшее свой первоначальный синій цвѣтъ, превратившійся во что-то буро-желтое на спинѣ и на рукавахъ съ заплатами, вотъ фуражка, съ когда-то краснымъ околышкомъ, вотъ стоптанные сапожные опорки, изъ которыхъ торчитъ сѣно около обернутыхъ въ грязныя онучи ногъ, вотъ ситцевая кацавейка, подпоясанная веревкой и надѣтая на здоровомъ дѣтинѣ съ опухшимъ лицомъ, вотъ нанковый подрясникъ съ котомкой, привязанной за плечами, вотъ примитивная обувь изъ телячьей шкуры отъ чайнаго цибика и веревокъ. Сѣрый армякъ и заплатанный нагольный полушубокъ здѣсь аристократическіе костюмы, валенки — роскошная уже обувь.
Дымятъ махорочныя «цыгарки», свернутыя изъ газетной бумаги.
Кое-кто въ толпѣ жуетъ хлѣбъ, вытаскивая его маленькими кусочками изъ-за пазухи.
Кто-то въ толпѣ говоритъ:
— Пострѣлять-бы въ сумерочкахъ-то. Въ сумеркахъ подаютъ чудесно, да мѣста занятъ могутъ и останешься безъ ночлега.
— Какъ разъ заполонятъ ночлежный. Что говорить — соглашается съ нимъ другой голосъ.
— А вѣдь еще, пожалуй, часъ мѣста ждать, пока ночлежный отворятъ.
— Нѣтъ, и воѣ полтора, а то и два. Ко всенощной еще не звонили.
— И присѣсть-то негдѣ! А я сегодня гранилъ-гранилъ мостовую!
— Садись на чемъ стоишь.
— И то, присѣсть.
Ситцевая кацавейка, съ подвязанной скулой тряпицей, садится на тротуаръ, прислонясь къ дому, и обхватываетъ руками колѣна,
— Городовой сгонитъ. Не велѣно садиться-то, — замѣчаютъ ему изъ толпы.
— Гдѣ городовой-то? А пока онъ придетъ, я ужъ отдохну. Шестьдесятъ верстъ прошагалъ въ три дня, такъ костыли-то ой-ой какъ ноютъ!
— Золотой роты господинъ кадетъ? — спрашиваетъ его кто-то.
— Онъ самый.
— Когда прибыли въ Питеръ?
— Сегодня около полудня.
— Успѣли пострѣлять?
— Здѣсь плохо. По дорогѣ, за городомъ, стрѣльба была лучше.
— Тамъ всегда лучше. Тамъ у публики сердце теплѣе.
— Однако, какъ тамъ ни тепло, всѣхъ въ Питеръ тянетъ, никто тамъ по долгу не сидитъ.
— У меня здѣсь родня. Я къ роднѣ пришелъ въ Питеръ, — отвѣчаетъ ватная кацавейка.
— Къ роднѣ? Такъ что-жъ у родни не ночуешь? Что-жъ къ ночлежному дому пришелъ?
— Долго разсказывать, дѣдушка. А только у меня здѣсь родня въ Питерѣ съ каменными домами есть.
— Ну-у?!
— Съ лавками и магазинами. Все торговцы. Дядя на своихъ коняхъ разъѣзжаетъ. Кони — огонь.
— Вотъ такъ штука, коли не врешь!
— Зачѣмъ врать! Завтра къ нимъ объявлюсь. Сначала къ отцу…
— Ахъ, и родитель даже есть?
— Папаша и мачиха Прекрасная Елена. У отца магазинъ и электричество блещетъ во всю.
— Магазинъ у отца? Ну-ну-у? Какъ-же это тебя отецъ-то такъ допустилъ?
— Изъ-за него и погибаю.
— Такъ. Бываетъ…
— Бываетъ, что у дѣвушки мужъ помираетъ. Ха-ха-ха!
— Ты чего зубы-то скалишь. Я правильно говорю. Прямо изъ-за отца погибаю. Я когда-то въ бобрѣ ходилъ, а лѣтомъ въ желтыхъ полусапожкахъ. Сѣрая шляпа на бекрень. При золотыхъ часахъ съ цѣпочкой. Есть лихачи на углу Невскаго и Садовой, что и сейчасъ меня признаютъ.
— Ну, вотъ должно быть самъ себя и ухлопалъ, коли съ лихачами съ Садовой занимался.
— Нѣтъ, я не безобразилъ сначала. Конечно, эта самая «Аркадія» и «Салонъ Варьете» были мнѣ хорошо извѣстны, но я просто какъ полированный юноша порхалъ.
— Ну, вотъ и дополировался по «Аркадіямъ»-то. А то на отца клепать.
— Говорю правду. Меня отецъ сгубилъ. Къ мачихѣ приревновалъ, къ Еленѣ Прекрасной.
— Вотъ оно что… Такъ… Будемъ вѣрить.
— Разсказывай, разсказывай, милый, — сказалъ ситцевой кацавейкѣ субъектъ въ вылинявшемъ форменномъ пальто. — Долго здѣсь ждать, пока ночлежный отворятъ, всетаки послушаемъ.
— Шута тебѣ захотѣлось? Не дождешься. Я гордъ, — отвѣчала кацавейка. — Когда-то около меня самого шуты-то прихлебали.
Молчаніе.
Ударили въ колоколъ ко всенощной. Нѣкоторые перекрестились. Выцвѣтшее форменное пальто сказало:
— Вѣдь вотъ теперь на паперти во время всенощной смѣло можно-бы на сороковку настрѣлять, да боюсь, что народъ въ ночлежный нахлынетъ и безъ мѣста останешься.
— Не настрѣлять, коли ты не ихній, — возражаетъ кто-то. — Не допустятъ и встать на паперти. Своя артель нынче на каждой паперти-то изъ нищихъ, и чужихъ не больно-то принимаютъ. Забьютъ, заколотятъ. Да и церковные сторожа на ихъ сторонѣ. Съ сторожами-то вѣдь они дѣлятся.
— Кондракъ заключенъ?
— Да, на манеръ кондраку.
А съ ситцевой кацавейкой разговаривалъ ужъ сермяжный армякъ.
— А мачиха-то твоя, значить, оказалась вѣдьмой? — спрашивалъ армякъ.
— И красоты неописанной и доброты. И когда она ко мнѣ склонность почувствовала, онъ ее тиранить началъ, и меня прогналъ отъ себя. И вотъ тутъ-то я загулялъ, запилъ, потому сердце у меня чувствительное и несправедливости людской я не терплю.
— Такъ все-таки запилъ. Ну, вотъ твоя и вина.
— Запилъ. Мертвую запилъ. И все пуще и пуще. Бобры слетѣли съ плечъ, желтые полусапожки свалились. Все ниже, ниже — и пошелъ я, наконецъ, съ рукой… По лавкамъ пошелъ просить пятачки. На зло ему пошелъ просить пятачки… чтобъ срамъ ему былъ за выгнаннаго сына, руку къ чужимъ людямъ протягивающаго.
— На выпивку?
— Только на выпивку… ну, и на закуску.
— Ахъ, вино, вино! — тяжело вздохнулъ сермяжный армякъ.
— Ядъ… А заливаетъ горе. Я и теперь, если стрѣляю, то прошу на сткляночку съ килечкой, а не Христа ради на хлѣбъ.
Субъектъ въ ситцевой кацавейкѣ умолкъ.
Совсѣмъ стемнѣло. Какой-то темносѣрой шапкой нависло небо надъ узкой улицей. Въ воздухѣ моросило и мѣшало свѣтить городскимъ фонарямъ. Толпа около ночлежнаго пріюта все увеличивалась. У входа ночлежники стали становиться въ хвостъ. Слышались ссоры изъ-за мѣстъ, спорили, кто раньше пришелъ, кому стоять ближе ко входу въ пріютъ. Какого-то подростка отколотили. Онъ заревѣлъ и продолжалъ плакать. Появился городовой, увидалъ какого-то пьянаго и отправилъ его съ дворникомъ въ участокъ.
Въ толпѣ говоръ.
— Вотъ со своего кошта одинъ и долой. На казенные хлѣба попалъ.
— Пьяныхъ въ участкахъ не кормятъ. Я сиживалъ. Только ночлегъ. А на утро иди на всѣ четыре стороны.
— Все равно пятачокъ въ карманѣ. Вѣдь за ночлегъ-то онъ отдалъ-бы пятачокъ.
— Какъ-же, дожидайся!
Еще съ четверть часа томительнаго ожиданія.
— А который теперь, къ примѣру, часъ? — задаетъ кто-то вопросъ. — Пора-бы ужъ впускать насъ.
— Теперь скоро, — отвѣчаютъ кто-то. — Вонъ народъ отъ всенощной пошелъ.
— Отъ всенощной. А ты почемъ знаешь, что это отъ всенощной? Нешто у нихъ на лбу написано?
— Гурьбой идутъ. Сейчасъ видно. Все не было, не было никого на улицѣ и вдругъ хлынули. Отворяютъ. Видишь? — слышится радостное восклицаніе.
И дѣйствительно двери распахнулись и толпа двинулась въ корридоръ, толкая другъ друга.
Звякаютъ мѣдныя деньги о стойку. Приказчикъ выдаетъ билеты.
— Хорошо пахнетъ, — шепчетъ кто-то въ затылокъ подвигающемуся передъ нимъ впередъ. — Сегодня, стало-быть, щи на ужинъ, а не каша.
— Да каша-то, братецъ ты мой, вкуснѣе.
— Кому что. А я люблю хлебово. Только-бы горячее было, да посолонѣе.
— Здѣсь соли вволю…
Черезъ нѣсколько минутъ стучатъ ложки о чашки, за длинными столами слышно всхлебываніе, чавканье, уста жуютъ. Ночлежники кормятся передъ отправленіемъ ко сну. Здѣсь тоже очередь. Кормятъ партіями. Одни смѣняютъ другихъ. Покончившіе съ ужиномъ обтираютъ ладонью усы и бороды.
Слышится сожалѣніе:
— Хорошо и горячо, да мало. Только растравило горло.
— За пятакъ съ ночлегомъ и это благодать, — отвѣчаетъ кто-то. — Конечно, тутъ надо подкармливаться отъ себя. У меня баранки есть на закуску.
— Такъ то у тебя. Вишь ты какой запасливый. А я на-легкѣ пришелъ.
Ночлежная мало-по-малу наполняется. Нары съ койками занимаются по нумерамъ. Тускло свѣтятъ съ потолка двѣ керосиновыя лампы. Въ дополненіе къ нимъ горитъ каминъ. Около него просушиваются. Нѣкоторые ночлежники тотчасъ-же разулись и потрясаютъ передъ огнемъ онучами, обувью. Вывѣтррнное для ночлега помѣщеніе быстро начинаетъ пропахивать прѣлью, потомъ, кислымъ запахомъ овчины.
На нарахъ на двухъ койкахъ рядомъ уже залегли — ситцевая кацавейка и форменное пальто, потерявшее свой первоначальный видъ и цвѣтъ. Они раздѣваются, кладутъ свою одежду подъ голову и знакомятся.
— Такъ купеческое отродье ты, значитъ, — говоритъ форменное пальто, слышавшее еще на улицѣ разсказъ ситцевой кацавейки. — Изъ лавочниковъ. Такъ, такъ… А я, братецъ ты мой, отъ кутьи.
— У-гмъ… — издаетъ звукъ кацавейка, разсматривая пальцы на своихъ ногахъ. — Стеръ ноги-то какъ! Шестьдесятъ вѣдь верстъ отмаршировалъ, а обувь балетная…
— И кадетъ ты золотой роты, — продолжаетъ форменное пальто.
— Онъ самый.
— Спиридономъ поворотомъ называемый.
— Вотъ, вотъ.
— Ну, и я то-же самое. Молебны-бы мнѣ пѣть, по похоронамъ кутью съ изюмомъ ѣсть, а вотъ я по нѣсколько разъ въ году странствую изъ мѣста приписки въ Питеръ обратно. Ты чудовской, что-ли?
— Нѣтъ.
— Ну, такъ кронштадтскій?
— Нѣтъ.
— Лужской не можешь быть, потому я самъ лужской приписки и тебя-бы зналъ.
— Шлиссельбургскій я, шлиссельбургскій. Шлиссельбургъ-то ты и забылъ. Шлиссельбургской золотой роты я кадетъ… Спиридонъ поворотъ, — отвѣчала ситцевая кацавейка.
— Который разъ въ Питеръ пришелъ въ нынѣшнемъ году?
— Съ весны третій… Лѣтомъ у насъ ивъ Шлиссельбургѣ не очень худо. Богомольцы у Казанской, на пароходной пристани есть заработокъ.
— Ну, а я второй прибрелъ. Намъ изъ Луги далеко. Что кронштадтскимъ, что колпинскимъ, что шлиссельбургекимъ — шаль.
— Ну, не больно-то и шаль, коли изъ Шлиссельбурга. Шестьдесятъ верстъ шагать. А тянетъ сюда. Вотъ завтра объявлюсь передъ родственничками.
— Обрадуются?
— Въ ужасъ впадутъ, когда приду въ лавку вотъ въ эдакомъ нарядѣ, протяну руку и буду просить на сткляночку съ килечкой. Первый визитъ къ отцу.
— Не любитъ?
— Кто-жъ любитъ срамъ! Сейчасъ разговоръ: сынъ приходилъ во вретищѣ, руку протягивалъ, милостыню просилъ. А я во второй разъ нанесу визитъ. Разговоръ еще пуще. Потомъ покажу свой срамъ и передъ другими сродственничками. Въ рынокъ приду! въ рынкѣ по лавкамъ сродственничковъ пройдусь съ рукой и буду на сткляночку съ килечкой просить. Потомъ по знакомымъ… А разговоръ-то пуще, огласка-то шире.
— А какъ подаютъ? — поинтересовалось форменное пальто.
— Подаютъ-то при стрѣльбѣ сродственники мало, никто больше двугривеннаго не даетъ, а рубля-то я и не видалъ и не запомню. Развѣ кто велитъ зайти домой да обноски дастъ…
— А ты обноски въ оборотъ?..
— Само собой. Нельзя-же мнѣ жить безъ расходнаго капитала, — отвѣчала ситцевая кацавейка. — Но дѣло, другъ, не въ этомъ. Надо конца ждать. Конецъ вѣнчаетъ дѣло. Какъ сраму этого самаго наглотаются — сейчасъ отецъ черезъ приказчика объ отступномъ переговоры вести начнетъ: сколько возьмешь, чтобы изъ Питера исчезнуть? Сколько возьмешь, чтобы избавить насъ отъ срама? Ну, и говоришь цѣну.
— Такъ, такъ… Ловко. Ну, а сколько-же заполучить можешь?
— Да нынче лѣтомъ одинъ разъ сорокъ взялъ, въ другой разъ пятьдесятъ.
— Рублей? Тсъ… Для кадета чего-же лучше? Большой капиталъ. Ну, а нынче опять цѣну поднимешь? Надѣешься сорвать больше?
— Да отчего не взять, коли дадутъ. Буду торговаться.
Форменное пальто въ восторгѣ.
— Скажи на милость, какъ это у тебя хорошо придумано! — дивится онъ. — А вотъ кутьѣ взять негдѣ. На это наши не пойдутъ, хотя и у меня здѣсь есть дядя по матери, протопопъ. Ну, а какъ-же ты потомъ, когда получишь отступного?
— Я честенъ. Воромъ я никогда не былъ и надувательствомъ никогда не занимался. Если ужъ я разъ взялъ, то ужъ больше на глаза имъ не покажусь. Я просто несчастный человѣкъ и изъ-за вина пропадаю. Ну, попріодѣнутъ меня, денегъ дадутъ, я и начну душеньку свою потѣшать, бариномъ жить, гдѣ-нибудь въ уголкѣ въ сторонкѣ. И проживу всласть, пока капиталовъ хватитъ, — разсказывала ситцевая кацавейка.
— А какъ капиталы къ концу?
— Ну, за одежу примусь.
— А когда одежѣ конецъ?
— Тогда сызнова: «подайте на сткляночку съ килечкой». Но ужъ по рынку не прошу, не конфужу ихъ. А тамъ порядокъ извѣстный… Заберутъ за прошеніе милостыни, въ нищенскій комитетъ на казенные хлѣба. Если ты тоже кадетъ золотой роты, то порядокъ-то тебѣ ужъ извѣстный. Допросы, разспросы. Одѣнутъ въ казенное добро, и перешлютъ обратно на мѣсто приписки. На то мы и Спиридоны повороты.
Ситцевая кацавейка умолкла, почесалась и сказала:
— Спать пора. Умаялся… Глаза слипаются.
Черезъ минуту и ситцевая кацавейка, и форменное пальто спали.
Спали, однако, ночлежники тревожно. Ночью они то и дѣло просыпались при каждомъ шорохѣ. Они ждали такъ называемой ими самими «облавы», то-есть ревизіи паспортовъ, при чемъ неимѣющіе таковыхъ сейчасъ-же арестовываются полиціей и уводятся, но въ эту ночь облавы не было.
Ночлежники проснулись рано утромъ и тотчасъ-же начали одѣваться, сбираясь въ «походъ», какъ они выражались. При выходѣ изъ ночлежнаго пріюта, имъ давали по большой кружкѣ горячаго чаю, по куску сахару и по ломтю хлѣба. Горячую влагу они глотали жадно, то и дѣло разбавляя ее кипяткомъ, дабы увеличить число жидкости.
За чаемъ ситцевая кацавейка и потерявшее свой видъ и цвѣтъ форменное пальто опять встрѣтились.
— Стало быть у тебя скоро пиры предстоятъ, — сказало кацавейкѣ пальто, вспоминая вчерашній разсказъ о свиданіи ея съ родственниками.
— Пиры не пиры, а въ первый-то день все-же наберу по пятіалтыннымъ да двугривеннымъ рубля два, — отвѣчала кацавейка.
— Попотчуй товарища на радостяхъ-то. Я кутейницкаго отродья. Мнѣ негдѣ взять.
— Ладно. Я къ своимъ жалостливъ.
— Гдѣ встрѣтимся-то? Съ собой тебѣ меня взять невозможно?
— Боже избави! Нешто вдвоемъ стрѣлять можно? Ты самъ знаешь. И въ одиночку-то, такъ и то мимо городового проскользать да и проскользать надо. А ты, какъ стемнѣетъ, приходи сегодня сюда… Я буду здѣсь съ сороковкой. Вотъ на сонъ грядущій и разопьемъ.
— Да будто ты сюда придешь на ночлегъ, два-то рубля настрѣлявши? При двухъ-то рубляхъ ты можешь и на постояломъ дворѣ прохлаждаться при разносолахъ.
— Конечно, слѣдовало-бы отлежаться и отдохнуть. Давно ужъ я не прохлаждался въ благодушіи. Ну, да вотъ что. Приходи въ сумерки на Невскій къ Гостиному двору и жди меня тамъ на скамейкѣ.
— Со скамейки-то какъ-бы городовой не согналъ?
— Ты руки не протягивай, такъ онъ тебя и не тронетъ. Не проси около Гостинаго-то, ужъ воздержись. Ну, а сгонитъ со скамейки… такъ прохаживайся.
— Ладно. Спасибо. Я приду.
— Приходи. А куда ночевать пойдемъ — тамъ видно будетъ. Вѣдь и я тоже пока еще въ неизвѣстности, много-ли въ рынкѣ-то настрѣляю. Можетъ быть, и рубля не соберу.
Напившись чаю, сосѣди по ночлегу стали уходить изъ ночлежнаго пріюта. Вотъ они вышли на улицу и подали другъ другу руку.
— Сосѣдъ, а сосѣдъ! Да какъ тебя зовутъ? — спросило форменное пальто кацавейку.
— Имя мое тяжелое: Пудъ. Пудъ Чубыкинъ, — сказала кацавейка.
— Января четвертаго празднуешь. Знаю. А меня — Серапіономъ. Серапіонъ Скосыревъ.
Ночлежники разстались.





