Читаем Бездна онлайн бесплатно
1
Времени не существует. Время, если хотите знать – это вообще условная величина. Как-то я
сказал это своей первой любви, и она долго смеялась, запрокидывая голову и обнажая ровные
белые зубы, а потом сказала, что из меня получился бы неплохой философ. Кто-нибудь наподобие
Ницше, или, на худой конец, Ла-Вея. А потом заявила, что мы будем вместе всегда.
Теперь она давно исчезла из моей жизни и вряд ли помнит о том своем заявлении. И это
лишнее доказательство того, что время – лишь условная величина. А все эти образы летящей
вперед стрелы, которую надо оседлать, или мчащегося вдаль поезда – пустое пижонство и
самолюбование. За свою жизнь я сочинил тысячи таких болванок - я знаю, что говорю. На самом
деле человек не в силах нестись вперед вместе со временем. Время – это вода, а люди – всего лишь
маленькие камушки, беспомощно перекатывающиеся в незыблемых и вечных волнах прибоя.
Равнодушно и беспощадно эти волны перетирают камешки, бьют их друг о друга и постепенно
побеждают любое сопротивление, и всех делают одинаковыми.
Неплохая идея для новой песни. Последнее время меня часто посещают такие идеи – когда я
пьян, или когда засыпаю, они прямо-таки атакуют меня, как настоящая армия – горячие пули
впиваются в глазницы, метафоры гусеничными танками проезжаются по воспаленному мозгу, а
тысячи слов-солдат планомерно осаждают мой бедный разум. Наверное, скоро я сойду с ума. Я не
знаю, что я почувствую тогда – быть может, мне станет немного легче жить. Я слишком часто
ощущаю себя одиноким астронавтом из рассказа Бредбери, у которого после крушения на
незнакомой планете в мыслях поселились потусторонние существа, ведущие войну друг с другом
– они пробуждались к жизни всякий раз, когда он засыпал.
И никого, совсем никого не было рядом, кроме книг и черного кофе, а они не избавляли от
мучений – лишь усугубляли и растягивали их...
Я говорил об этом своему психоаналитику, и тот рассказывал мне утешительные байки в ответ
– о гениальности, о работе без выходных, даже о божьей благодати, - каждый день новую, но эти
байки лишь прибавляли звонкости орудиям моих солдат. Я устал, я не хочу больше ничего
сочинять, мне так хочется отойти в сторонку от собственных мыслей – пускай они разбирались бы
со всем сами... как жаль, что это невозможно.
“Это пройдет со временем”, - говорит психоаналитик, кряжистый и седой пятидесятилетний
мужичок, в облике которого все внятно говорит о его согласии с этим миром. Ах как хорошо
просыпаться вместе с лучами утреннего солнца, валяться на диване с газетой после обеда и
исправно трахать свою жену по воскресениям. А по будним дням – трахать ее подруг.
Я слишком циничен, не так ли?
“Это пройдет со временем”.
Нет лучше слов. Они так восхитительно пусты, но способны показаться такими
обнадеживающими. Кому-нибудь – но только не мне.
Ведь времени не существует. Сегодня это понятно мне так же определенно, как то, что мелкая
морось за окнами отеля - сырая и холодная, а бренди в тонком хрустальном бокале согревает и
обжигает.
Дурная привычка – пить в одиночестве. Она появилась у меня не так уж давно - признак
старости, надо полагать. Или дурного воспитания. Или алкоголизма. Лет десять назад я бы начал
серьезную воспитательную работу с самим собой, холил бы себя и лелеял, отучал бы себя
сторониться людей – ведь столько всего еще ждет в будущем, столько нового и необыкновенного,
столького еще предстоит достичь, и сторониться людей невозможно, иначе, того и гляди, вообще
ничего не добьешься в жизни. Я был тогда молод и полон сил и надежд.
А теперь мне наплевать. Это мой последний тур.
Я вообще не хотел в него ехать, не хотел больше ни для кого петь и играть для
тринадцатилетних сопляков, которые все равно никогда не поймут, что я хочу сказать им своими
2
песнями. Зачем продолжать эту клоунаду? Мне сорок один год, у меня куча денег, шлюх, выпивки
и четыре квартиры в разных странах мира. Я добился всего. Наверное.
Мой менеджер посчитал иначе – нужен прощальный тур, с поклонниками нужно
черт, да кто они мне, чтобы с ними прощаться? Но – никакой лирики, сухой коммерческий расчет.
Волшебная формула “ты только подумай, какие бабки это принесет” - и я готов. Вернее,
обезоружен для дальнейшего спора.
И тур начался. Ладно, одним больше... А теперь я пью в одиночестве, потому что не хочу
видеть никого из ребят. Это тоже причина – Кевин презирает меня за то, что я решил все
закончить, и считает слабаком. Он сейчас полон энергии и записывает сольник, надежда на
солнечное завтра еще не угасла в нем, как во мне. Брайна я сторонюсь из-за его искреннего
сочувствия, я не люблю, когда мне сочувствуют – это так унизительно. А еще я иногда завидую
ему. Он тоже, как и я, повсюду дома, куда бы он ни приехал, он найдет себе ночлег и развлечения
– такая возможность существует у всех, у кого бывают деньги. Но у него есть дом и семья, и ему
есть, куда возвращаться. А я больше похож на моряка, богатого, но бездомного. Мой дом везде – и
нигде. Мой дом на корабле. Иногда я схожу на берег, каждый раз в новом городе, и, пока я
осматриваюсь, ко мне сбегаются девки без комплексов и народ, рекламирующий свои отели: я
произвожу на них впечатление человека, способного заплатить немаленькие деньги за
удовольствие. Потом бармен в очередной гостинице угодливо подливает мне водки в пустой
стакан, а на следующий день прощается со мной, стараясь выглядеть все таким же радушным. И
прячет глаза, потому что не хочет больше видеть моего лица.
Мой дом на моем корабле, но у корабля нет пристани, а корабль без пристани в сорок один год
– серьезный повод задуматься о том, не сбежали ли с него уже все крысы.
А Майку мне стыдно смотреть в лицо, потому что он никогда не забудет, как я увел у него
Келли, и как она умерла после аборта. Аборт был самый профессиональный, и сделан он был на
мои деньги, немаленькие деньги – но что-то пошло не так. Это было очень, очень давно,
пятнадцать лет назад. Черт побери, мы все были молоды тогда и стремились выжать из
окружающего мира как можно больше удовольствий, мы пробовали экстази и героин, и
занимались любовью втроем на крышах ночных небоскребов – мы рвались уцепить побольше
кайфа в этой тусклой и серой пустоте, которую обыватели называют жизнью. Иногда это
удавалось – на сцене, когда тысячи поклонников, заглушая своими голосами грохот музыки,
повторяли за нами наши слова, или после особенно большой дозы, или после какой-нибудь совсем
безумной выходки, вроде прыжка с парашютом без инструктора и страховки. Келли была для меня
очередной новинкой, непробованным приключением, точно таким же, как и я для нее. Между
нами не было никакой любви, нам не нужны были дети. Просто однажды мы задержались в
студии после записи, и я сказал: “Что-то холодно становится”, а она подошла ко мне ближе, и ее
глубокие карие глаза шепнули: “Хочу тебя согреть...” Она была мягкой, податливой и
действительно горячей, горячей, как раскаленный воск, и ее духи пахли скошенной травой и
морской солью... а потом она сама предложила аборт. И не вернулась с него. Я знаю, я не убивал
ее. Но кто-то внутри не устает твердить мне об ином...
Сколько времени прошло с тех пор – чтобы забыть. Я знаю, Майк не забыл и втайне ненавидит
меня.
Потому что времени не существует.
Один из последних пунктов в казавшемся совсем недавно бесконечным тур-листе: пыльный
европейский город, пасмурный и насупленный, как обманутый жених. Пока нас везли из
аэропорта, мимо меня проплывали его полупризрачные, сумрачные образы: немые серенькие дома
в несколько этажей, жмущиеся к земле рынки под разноцветными выцветшими тентами,
мучительно-прямые – и абсолютно черные – шпили церквей, чьи квадратные, с четырьмя
поперечинками кресты болезненно впиваются в мягкую беззащитную плоть белесого неба.
Я художник. Я рисую словом. И иногда мои рисунки воплощаются в действительность. Но если
бы я был архитектором и рисовал бы карандашом на бумаге, я бы никогда в жизни не нарисовал
креста с четырьмя поперечинками, который кажется крестом, с какой стороны на него ни
посмотри. Это чертовски лицемерно. Православные церкви – в городе, откуда я родом, есть
несколько таких, - гораздо честнее по отношению к людям. Их кресты обращены плоской
стороной на запад, и на закате при хорошей погоде они светятся так, что хочется молиться, даже
завидев их издалека. Но чтобы увидеть такой крест, иногда нужно обойти вокруг церкви. Чтобы
увидеть – надо найти. Чтобы найти Бога, надо его искать.
3
...а чтобы поговорить с Богом – нужно встать с ним на равных. Раньше мне казалось, что я
способен на это. Потом понял, что обманывал себя.
Впрочем, я давно уже не верю в Бога – хотя возможно, это лишь бессознательный способ
замаскировать для себя это понимание. Я просто рисую словом и по привычке ищу вокруг себя
яркие образы. Скоро эта привычка станет мне мешать, а отвыкнуть от нее сложно –
приблизительно как слезть с иглы или бросить курить.
И отель здесь ничем не отличался от тысяч других пятизвездочных отелей по всему миру: те же
бархатные занавески на окнах, тот же шик и мебель в стиле ампир, много красного и золотого –
выглядит немного пошло и ярковато, но зато очень дорого.
Дорогие отели всегда чем-то напоминали мне дорогих шлюх. Они стремятся угодить любому,
кто заплатит, не разглядывая его лица – но будут презрительно поплевывать на тех, кто не имеет
достаточно средств, чтобы купить их. Было бы чем гордиться, думаю я разозленно. Почему я так
зол сегодня? на кого, на что? На эту погоду, склизкой мерзостью окутывающую мысли и
вгоняющую в глубокий депресняк, на скучный вид за окном, на не слишком расторопного
носильщика багажа?
...или на себя самого?
В моем городе – там, где когда-то родился я, и где до сих пор живут мои родители – у меня есть
страшно большая и замусоренная двухуровневая квартира в центре города. Я почти боюсь ее и
редко бываю там. Я не хочу нанимать горничных, которые будут тайком копаться в моих вещах и
мыслях, и не хочу убираться там, потому что я не привык этого делать. И потому что мой дом
везде. Мой родной город гнетет меня – там слишком многое напоминает мне о том, с чего все
начиналось, каждая улица походит на страницу юношеского дневника – с прожженными
дешевыми вонючими сигаретками страницами-днями, с расплывшимися от пролитого винца
чернилами, с ровными буквами, сложенными в корявые строчки. Там есть улица, где я первый раз
вышел с гитарой петь, а прохожие кидали монетки в черную пасть раскрытого чехла, есть мостик,
где я впервые поцеловался – под заунывную музыку осеннего дождя, коротко, жалко и немного
глупо, как это бывает только во влюбленные четырнадцать. Поцеловался с девчонкой, которую
считал своей судьбой много лет.
Я писал ей стихи на уроках математики, на обрывках тетрадок в клеточку выкарябывал свои
чувства, сложенные в нелепые рифмы. Да, все мои рифмы были тогда неуклюжи и нелепы, они
походили на слепых щенков, которым еще только предстоит вырасти в больших охотничьих псов
и научиться выслеживать добычу, которую поэты называют метафорой. Я оставлял охапки цветов
у нее под дверью, и она долгое, очень долгое время не знала, от кого же приходят все эти букеты и
записки. Я мучительно боялся признаться ей – долговязый нескладный подросток, весь в угрях и
бессмысленных комплексах. Много раз я почти решался подписать своим именем очередное
любовное письмо, и каждый раз рвал его после этого в клочки. И только однажды я не струсил.
А на следующий день мы поцеловались с ней на мосту.
Она была немногословна и смешлива, моя первая любовь, она всегда больше думала и
улыбалась, чем говорила, и каждый раз ее очередное решение становилось для меня
неожиданностью и вместе с тем – воплощенной мудростью.
Келли была чем-то похожа на нее.
А потом я бросил школу, и меня затянул в себя водоворот полу-дворовой, полу-пророческой
жизни, мир наркоты и панк-рока, и я сначала просто не решался показаться ей таким – потому что
она была прилежной ученицей и прилежной студенткой, моя маленькая принцесса, и ей, как
домашнему котенку, нечего было делать среди голодных до славы и эфемерного уличного
признания бродячих псов вроде меня. И потихоньку я позабыл о ней, растворившись в новых
стремлениях и целях. Она ни разу не спрашивала меня ни о чем и не пыталась вернуть: ее
очередная бессмысленная мудрость заключалась в том, чтобы не мешать мне идти своей дорогой.
Возможно, она и была права. Но ее правота не принесла мне счастья...
Как оказалось, я забыл о ней не насовсем – просто образ ее поблек и спрятался в глубину моей
памяти, врос в нее, подобно тому как врастает в тело случайный осколок бомбы. И через пару лет,
в один из самых черных дней в моей жизни, когда нашу группу покинули один за другим соло-
гитарист и барабанщик, сорвав намечавшуюся запись демок и несколько с трудом организованных
выступлений, когда моя тогдашняя герлфренд послала меня, сказав, что я дерьмо и из меня ничего
не выйдет, после всего этого – я снова пришел к ней, пришел по старой привычке, гонимый
безысходностью и отчаянием. Я хорошенько накурился перед этим, иначе мне просто не хватило
бы мужества переступить порог ее дома, - и ввалился к ней, с мутными глазами, обросший
4
щетиной, в давно не стиранной бандане, дымящий хабариком. Я расписывал ей какие-то
блестящие перспективы, умолял ее начать все с нового листа, но она лишь качала головой и
отвечала мне вежливо и равнодушно. Я сейчас не помню произнесенных ею тогда слов, но я
навсегда запомнил этот голос – ровный, спокойный и очень холодный, словно ледяной родник,
бьющий из расселины в вековых нагретых солнцем скалах.
Я до сих пор удивляюсь тому, что она сразу не выставила меня за дверь. В тот день я ушел от
нее, понимая, что ухожу уже навсегда, и с того дня я попытался выкинуть ее из головы. Иногда
мне кажется, что я в этом преуспел: я почти не помню ее лица. Но я музыкант, у меня слишком
хорошая память на звуки. И ее голос – нежный и холодный – я буду, наверное, помнить вечно.
В том городке есть скамейка в парке, на которой я сочинял свои песни, есть маленький клуб, в
котором мы выступили в самый первый раз, и есть клуб побольше, в котором нам предложили
первый контракт.
Слишком много лишнего. И квартира эта – лишняя, словно могила рано умершей жены. Я не
люблю навещать ее, как не люблю навещать никакие могилы вообще – это глупая и пустая
традиция, которая не позволяет нам забыть о прошлом. Не знаю, кто ее придумал.
Приблизительно раз в полгода я приезжаю в этот город, чтобы зайти к родителям, подкинуть им
денег, покалякать пару часов о погоде и курсе валют – а потом мне приходится ночевать
все мои призраки сбегаются ко мне в такие ночи. Они становятся кружком у постели, распевают
