Читаем Без семи праведников... онлайн бесплатно

На третий день Альдобрандо Даноли понял, что обречён. Обречён жить. До этого молва доносила тревожные слухи о новой вспышке чумы в городе, и перед глазами Альдобрандо мелькали видения, запомнившиеся с детства: воздух, тяжёлый и заражённый, горестные вопли соседей, погребальный звон колоколов. Страх осквернил тогда город, здоровые стали безжалостны к больным. К умершим же проявляли не больше участия, чем к издохшим собакам. Люди заболевали сотнями, почти все умирали. Иные кончались прямо на улице, кто — днём, кто — ночью, большинство же умирало дома, и соседи узнавали об их кончине только по запаху разлагавшихся трупов, и часто за священниками, шедшими с распятием впереди гроба, к похоронной процессии приставало ещё несколько носилок, и клирики, намеревавшиеся хоронить одного покойника, хоронили дюжину. Для множества мертвецов, подносимых к церквам, освящённой земли не хватало, на переполненных кладбищах рыли огромные ямы. Клали умерших, словно тюки с товаром в корабельном трюме, посыпали землёй, потом укладывали ещё один ряд — пока яма не заполнялась доверху…

Сам Альдобрандо, девятилетний, несколько дней пролежал тогда в жару, но — поднялся. Узнал, что остался сиротой, оплакал сестру и брата. И вот — все повторилось. Даноли тяжело встал, обошёл дом. Он снова был единственным живым среди мертвецов. Чума, как в детстве, миновала его. Он сжал нательный крест, приникнув к нему губами. Господи, помоги мне. Не хотел двигаться — ждал. Ждал, когда же настигнет его полное понимание крушения, когда в него войдёт ножевая боль потери, когда сердце сожмёт скорбная мука. Но ничего не происходило. Оглушённый и опустошённый, Даноли не чувствовал ничего.

Спустился вниз, к службам, взял лопату и заступ. Мягкая земля рылась легко, он углубил и расширил могилы и стал на руках выносить трупы слуг в постельных покрывалах. Опускал мёртвых в могилы, зарывал. Вынес тела трёх сыновей и жены: Джиневре и детям предстояло покоиться в семейном склепе. Вечером, не чувствуя ни ног, ни рук, зашёл в домовую церковь. Припал к кресту. Господи, что же это?

До темноты Альдобрандо из последних сил сбивал доски и ставил на могилах кресты, долго плакал, целуя крест своей кормилицы, и не помнил, как вошёл в дом. Не добрался до постели — рухнул навзничь на узкий топчан в каминном зале, и не знал, сколько часов проспал, но когда проснулся — за окном был ночной сумрак, а сквозь оконные переплёты лился, каменея на плитах мозаичного пола, белый лунный свет. Тут Альдобрандо понял, что спит, ибо увидел стоявшую на бликах лунного света бледную тень человека. Тот казался больным, — но не чумой, а каким-то иным лёгочным недугом, когда же незнакомец приблизился — Альдобрандо понял, что перед ним вовсе не человек, более того, он сразу постиг — кто перед ним. При этом в ужасе уразумел, что сам вовсе не спит.

Даноли никогда не знал страха, а сейчас и вовсе не видел оснований для испуга. Что взять с зачумлённого? Всё, что у него осталось — душа и её бренная оболочка. Но появившееся существо вызвало приступ тяжёлой тошноты и настороженного опасения. Зачем пришёл в замок покойников посланец тьмы? За ним? Даноли перекрестился и резко спросил:

— Кто ты?

Пришедший усмехнулся.

— Какая разница?

— Кто ты? — устало, но настойчиво повторил Альдобрандо, предпочитавший знать имя явившейся нечисти. Допустить, чтобы тот не назвался — значило дать ему власть над собой. Зная имя, ты способен господствовать над обозначенной именем сущностью, и понимая, что перед ним существо инфернальное, Даноли решил не говорить с гостем, пока тот не назовёт себя.

— Что ты привязался? Сам не видишь? — отмахнулся пришедший.

— Кто ты? — упрямо спросил Даноли в третий раз.

Гость выразил на лице все признаки явного неодобрения педантичной настойчивостью собеседника.

— Утомил, — брезгливо бросил он наконец. — Моё имя — первое. Я — Сатана.

— Первое и последнее, Альфа и Омега — это Христос. — Альдобрандо потёр лицо ладонями и вяло подумал, что для его гостя, пришедшего в глухой ночи к нему, перехоронившему семью полумёртвому, это имя слишком громкое. Подумать только, сам сатана, а не какой-нибудь мелкий бес, не врёт ли нечисть часом, утомлённо подумал Даноли, но ничего не сказал, а лишь устало поинтересовался. — И чего тебе надо?

Сатана вальяжно развалился в кресле, стоявшем напротив топчана, где сидел Альдобрандо.

— Ты разозлил меня. В детстве утратил близких — и не похулил Господа. Год тому назад потерял имущество — и не похулил Господа. Нынче похоронил детей — и не похулил Господа. Подражаешь Иову, что ли? Увидел меня — и перекрестился. Ты свят.

Альдобрандо вздохнул.

— Тогда и ты — Христос.

Инфернальная сущность, обозначившая себя Сатаной, поморщилась.

— Я бы сказал: «чёрт тебя побери», если бы сам не был нечистой силой.

— Ты пришёл за мной? — спросил Даноли.

— Да нет, — гадливо отмахнулся дьявол, — просто совпало. Ночь Вальпургия, полнолуние, врата преисподней открыты, а ты трижды за исходный с полуночи час приложился к кресту — нательному, алтарному и гробовому.

— И что?

— Мне жаль тебя… — и тут, видя, что Даноли хоть и в изнеможении, но насмешливо ухмыльнулся, поправился, — ну, ладно-ладно, лгу, конечно. Ничуть мне тебя не жаль. Скажем так — я пришёл с добром и даром.

Полумёртвый от усталости и бед Альдобрандо рассмеялся, сам удивляясь, что у него хватает сил на это. Впрочем, если бы он задумался, то понял, что запредельный уровень потерь убивает чувствительность души. Теряя близкого — ты скорбишь, но теряя всё — уже ничего не чувствуешь. Даноли тоже не ощущал полноты своих скорбей. Это его и спасало.

— Боюсь я данайцев и коней их троянских, — пробормотал он насмешливо. — Ты и добро — что общего?

— Ну, и чёрт с тобой.

— Не надо, — торопливо возразил Альдобрандо. — Господь — прибежище моё.

— Ладно, дело хозяйское. Не хочешь даров — не бери. Но я выполню всё, что ты пожелаешь. Проси. Хочешь, я верну тебе твои затонувшие корабли?

— «Всё, что попросишь я дам тебе, если ты, падши, мне поклонишься?»

— Глупец, — снова усмехнулся Сатана, — зачем мне твои поклоны? Проси, чего хочешь, и не кланяйся. Хочешь, воскрешу твоих сыновей?

Альдобрандо покачал головой.

— Просьба есть признание твоего могущества, следовательно, ересь. Кто ты, ангел смерти, чтобы даровать жизнь? Впрочем, одна просьба у меня к тебе есть, — Даноли болезненно поморщился: голос пришедшего отдавался в его голове мучительной болью, — рассыпься ты, Бога ради, отродье дьявольское! Это от усталости мне, должно быть мерещится, — горестно пробормотал он себе под нос.

Пришедший в ночи язвительно и зло рассмеялся.

— Не надейся, ничего тебе не мерещится. Ну да ладно. Искусы мои ты отвергаешь, на уловки не ловишься, на дары плюёшь. Я, честно сказать, и не ожидал, что ты попадёшься. Не тот материал. А ведь тысячи бы клюнули, — злобно оскалился он. — Но что врать-то? Я и пришёл-то совсем не за этим. Ты просто бесишь меня, а взбесить Князя бесовщины — это суметь надо. Что же, если я тебе так не нравлюсь… — Сатана прищурился. — Знай же, что с сего часа и до кончины твоей мир духов не оставит тебя, — глаза Сатаны загорелись злобой. — Я прокляну тебя знанием запредельным. Но то, что понимать будешь — будет тебе ненужным, нужное же — не поймёшь, понятое же — изменить будешь ни в силах, ну а то, что мог бы изменить — менять будет глупо. — Сатана усмехнулся. — Ну, то бишь, «будеши, яко бози, добро и зло ведати…»

Альдобрандо побелел и с отчаянным воплем: «Господи, за что?» вскочил и рухнул на колени пред статуей Христа. Он понял Сатану — и ужаснулся. Последним отчаянным движением обернулся, всё ещё в тайне надеясь, что это сон. Но тут неожиданно в зачумлённом доме просветлело. Рядом с Альдобрандо возникло полупрозрачное облако, принявшее очертания крылатой тени. Даноли поразился его проступившим, совсем не иконописным крыльям — они шевелились белоснежным оперением, сияющим и бархатистым, их размах был огромным, крылья, казалось, заполонили зал. Таким же сияющим было и лицо незнакомца, строгое и спокойное.

Дьявол, только что проклявший Даноли, не удивился, но поморщился при его появлении.

— Ты превышаешь свои полномочия, Сатана, — голос крылатого существа был мягок и спокоен.

— По святости и искус, Микеле, — снова оскалился он. — Не вами ли сказано, что «цена одной спасённой души превышает цену всего мира»? Вот и оценим. Ты опоздал. Сказанное останется.

Альдобрандо недоверчиво взглянул на того, кого Сатана назвал Микеле. Иногда и Сатана принимает облик ангела света. Не дурачит ли его дьявол? Не двоится ли он? Сердце его согревалось в сени этих белоснежных крыльев, но на какие обманы не способен Сатана? Крылатое существо явно прочло его помыслы, но не утрудило себя пояснениями.

— Моё имя Микеле, Альдобрандо. Да, сказанное останется. — Даноли, осмыслив его слова, помертвел и закрыл лицо руками, и тут услышал слова Давидовы. — «Но ты сказал: «Господь — упование моё», Всевышнего избрал ты прибежищем твоим, и Ангелам Своим заповедал Он о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесу тебя, да не преткнёшься о камень ногою твоею, перьями своими осеню тебя, и под крыльями моими будешь безопасен…»

До Альдобрандо дошло, что словами древнего псалма существо с белоснежными крыльями обещало ему свою защиту и Божью помощь, но потрясение его не проходило.

— Но как жить в мире демонов? Я не выдержу, этого нельзя выдержать, никто не сможет, это проклятие, я паду!

— Кто падёт из любви к Богу, взойдёт, подобно звезде. Я закрою тебя от непереносимого, — глаза архангела заискрились, — и ты не будешь одинок, ибо хоть и много слепых во времена бесовские, не стоят города без семи праведников. Помни об этом.

— Но… зачем… зачем мне жить? — Этот вопрос для Даноли был насущным.

— Зачем на земле святые? — лицо Микеле просияло, — затем, что цена одной спасённой души, истинно сказано, превышает цену всего мира.

…Когда Альдобрандо очнулся — каминный зал был пуст, в окна лился солнечный свет. Даноли возликовал, поняв, что просто видел кошмарный сон. Поднялся, оделся, опустил в холщовую суму каравай хлеба, бритву да огниво, засунул в карман кошелёк, за пояс — отцовский кинжал, собрал свои пожитки и, оседлав коня, направился в Урбино. Если герцога Франческо Марии там нет — значит, он в Пезаро. Герцог часто переезжал с места на место, и Альдобрандо решил попытать счастья в столице.

Даноли думал о монашестве. Смысла оставаться в миру не видел. Сказать всю правду — Альдобрандо не видел смысла оставаться не только в миру, но и в мире живых, но уход был не в его власти — Бог не есть смерть, а Альдобрандо любил Бога. Сейчас путь Альдобрандо направлял Господь — и совсем в иную от привычных дорог сторону, но в миру он, граф Альдобрандо Даноли, принадлежал к свите герцога Франческо Марии Урбинского и не мог без его позволения принять, как намеревался, постриг. Жизненный путь придворного был определён с рождения и до последнего часа. Однако Альдобрандо не думал, что герцог откажет ему. Ныне, весной 1538 года по Рождестве Господнем, в Урбино царил мир, герцог имел сына Гвидобальдо, продолжателя династии, и нужды в его присутствии, как полагал Даноли, не было никакой. Герцог редко призывал его ко двору, а последние шесть лет и вовсе не звал, и едва ли он отвергнет просьбу вассала о пострижении, и тогда там, за монастырскими стенами, душа его обретёт покой.

Даноли быстро добрался до Сант'ипполито, издали заметив монастырскую колокольню на невысоком уступе. Альдобрандо знал этот монастырь и спешился. Пожалуй, подумал он, стоит договориться с настоятелем, и, оставив коня на постоялом дворе, двинулся к обители. Сандалии Альдобрандо скользили по траве, увлажнённой недавним дождём, он перепрыгнул сначала на брусчатые камни мостовой, потом вцепился свободной рукой в лестничные перила и устремился вверх по ступеням. Поднявшись на последний пролёт перед монастырскими вратами, увидел, что улица совершенно пуста, и остановился отдышаться.

Закат розовел, как цветущий миндаль и, глядя на него сквозь корявые ветви ещё сухого клёна, Альдобрандо вдруг ощутил непонятное онемение в ногах и нервную судорогу, волной скользнувшую по телу. Веки его странно отяжелели, дыхание на миг пресеклось. Но спустя минуту всё прошло. Даноли вздохнул полной грудью и поднял глаза.

Рот его раскрылся, кошелёк упал к ногам: закат по-прежнему алел, но сухое дерево было переполнено сидящими на нём омерзительными тварями, темноликими и остроухими, на зверообразных мордочках которых зеркально светились кошачьи глаза. Одетые в причудливые остроконечные колпаки, эти ужасные создания играли на невиданных музыкальных инструментах омерзительную мелодию и звонко пели. Голоса их звенели вразнобой и резали слух, были удивительно фальшивы и противны. Но Альдобрандо удалось разобрать слова. «Nuovo tempo! Nostro tempo! - ликовали твари. — Новое время, наше время!»