Читаем Без семьи онлайн бесплатно

О том, что я — найденыш, мне пришлось узнать недавно. До восьми лет я был уверен, что живу с родной матерью. Женщина, в доме которой я жил до сих пор, относилась ко мне нежно и ласково.

Наша деревня называлась Шаванон. Это была одна из самых бедных деревень центральной Франции. Земля отличалась здесь крайним неплодородием. Несмотря на все старания и работу крестьян, урожаи были плохие. Вокруг деревни находились обширные пространства необработанной земли. Огромная равнина покрыта была мелким кустарником и вереском. Лишь на берегу реки росли высокие каштаны и могучие дубы.

В такой местности, на берегу ручейка, находился наш домик, в котором я провел свое детство.

У нас в доме не было мужчин. Но женщина, которую я считал своею матерью, не была вдовой. Ее муж-каменотес работал в Париже и время от времени присылал домой весточку, а иногда и немного денег. Обычно кто-нибудь из его товарищей, возвращавшихся из Парижа домой, заходил в наш домик и говорил:

— Матушка Барберен, ваш муж здоров. Он поручил мне передать от него привет и немного деньжонок.

Вот и все. Матушка Барберен довольствовалась такими вестями и радовалась, что у мужа есть в городе работа, и он здоров.

Но вот однажды вечером, в ноябре, в наш дом вошел незнакомец. Матушка Барберен встретила его на пороге.

— Я принес вам вести из Парижа, — сказал незнакомец печальным голосом.

Матушка Барберен всплеснула руками и воскликнула:

— Что-нибудь произошло? С Жеромом случилось несчастье?

— Да, — ответил незнакомец, — произошла беда. Но не падайте духом и не унывайте. Ваш муж Жером сильно разбился на работе. Он лежит теперь в больнице и, вероятно, поправится, хотя и может остаться калекой на. всю жизнь.

Незнакомец хотел итти дальше, но матушка Барберен упросила его остаться и рассказать нам подробнее, как произошло несчастье. Гость остался и, сидя в углу у огня, рассказал нам за ужином, как случилась беда. Оказалось, что Жерома придавило рухнувшими лесами строящегося дома. Хозяин, у которого работал Жером на постройке, отказался выдать ему какую бы то ни было помощь.

— Я советовал Жерому, — сказал наш гость, — подать на хозяина в суд и требовать денежной помощи за увечье.

— Но ведь судиться так дорого стоит, — возразила матушка Барберен. — Под силу ли будет судиться таким беднякам, как мы?

— А все же, быть может, удастся выиграть дело и получить деньги.

Матушке Барберен очень хотелось отправиться в Париж и навестить мужа. Но поездка в Париж так дорого стоила, что от этой мысли пришлось отказаться.

Вскоре от Барберена пришло из Парижа письмо. Он писал жене, чтобы она прислала денег, так как он начал судиться с хозяином и для этого требовались деньги. За этим письмом последовали и другие письма, в которых каждый раз снова и снова он требовал новой присылки денег. В том случае, если денег в доме не окажется, Барберен требовал, чтобы продали корову.

Только в крестьянских семьях знают, как много значит корова в хозяйстве и как тяжело ее лишиться. Крестьянин знает, что пока у него есть корова, жена и дети его будут сыты.

Мы, благодаря нашей Рыжуле, почти никогда не ели мяса. Она не только нас кормила, она была нашим другом. Мы ласкали Рыжулю и разговаривали с ней, а она смотрела на нас такими умными глазами, точно понимала наши слова…

И вот теперь приходилось расставаться с нею, чтобы выручить Барберена. Пришел мясник и начал рассматривать Рыжулю со всех сторон, уверяя, что корова неважная и что он согласен ее купить только из уважения к матушке Барберен. Когда мясник хотел увести ее, Рыжуля, точно понимая, куда ее ведут, не хотела выйти из стойла и жалобно мычала.

Тогда матушка Барберен подошла к корове и ласково сказала ей:

— Иди, голубушка, иди!

Корова покорно вышла, и мясник привязал ее к своей телеге. Мы долго еще слышали жалобное мычание Рыжули, которую уводил мясник.

^{«Мы долго еще слышали жалобное мычание Рыжули, которую уводил мясник».}

С тех пор у нас не стало ни молока, ни масла. По утрам мы съедали кусок хлеба, по вечерам — картофель с солью.

Приближалась масленица. В прошлом году матушка Барберен не скупилась ни на блины, ни на оладьи, и я наедался до отвала. Но тогда у нас была Рыжуля, а, следовательно, молоко и масло для блинов.

— Теперь нет Рыжули, не будет ни молока, ни масла, ни масленицы, — говорил я печально.

Но матушка Барберен решила побаловать меня. Хотя она не любила занимать у соседок, но на этот раз отступила от своего обычая. У одной соседки она взяла чашку молока, у другой — кусок масла.

В среду, на масленице, когда я пришел с улицы, я увидал, что матушка Барберен сыплет муку в большой глиняный горшок.

— Мука! — воскликнул я, подходя к ней.

— Да, мука, — сказала она, улыбаясь, — белая, крупичатая, пшеничная мука! Понюхай, как хорошо пахнет! Сегодня масленица — день оладий и блинов. Мне очень захотелось устроить тебе праздник, и вот, посмотри в корзину!

Я приподнял крышку и увидел в корзине молоко, масло, яйца и три яблока.

— Дай мне яйца, — сказала она, — я буду приготовлять тесто, а ты очисть яблоки и положи хворост в очаг.

Вскоре в очаге запылало яркое пламя. Матушка Барберен достала со стены сковороду и поставила на огонь.

— Подай мне масла!

Она взяла на копчик ножа кусок масла, величиной с небольшой орех, и положила его на сковороду. Масло растопилось и зашипело. Приятный запах, почти уж нами позабытый, защекотал нам ноздри.

Вдруг я услышал чьи-то шаги на дворе.

Послышалось, как стукнула палка, а затем быстро распахнулась дверь.

— Кто там? — не оборачиваясь, спросила матушка Барберен.

На пороге стоял незнакомый мужчина. При свете очага я увидел его белую блузу и палку в руках.

— Ах, боже мой! — воскликнула матушка Барберен, бросая сковороду на пол. — Это ты, Жером?

Затем она взяла мою руку, толкнула меня к человеку, который стоял в дверях и сказала:

— Это твой отец!

Я бросился к нему, но он с недоумением посмотрел на меня и спросил:

— А это кто?

— Это Рене.

— Но ведь ты мне писала…

— Да, писала, только… это была неправда, потому что…

— А, неправда!

Он недружелюбно посмотрел на меня, а затем, оглянувшись вокруг, добавил:

— Я вижу, что вы справляете масленицу. Это очень кстати, потому что я страшно голоден. Что у тебя на ужин?

Он поднял глаза к потолку, где когда-то висели окорока; но крюки давно уже были пусты, и только кое-где торчали пучки лука и чеснока.

— Вот лук, — сказал он, сбивая палкой пучок. — Четыре или пять луковиц, кусок масла, — и выйдет отличная похлебка. Сними свою сковороду и поджарь луковицы на масле.

Матушка Барберен ничего не возразила. Она поспешила исполнить приказание своего мужа, а он уселся на лавке у очага.

Я не смел тронуться с места и смотрел на него, облокотившись на стол. Это был человек лет пятидесяти, с суровым и строгим лицом. Голова его, вследствие ушиба, была наклонена к правому плечу.

^{«Это был человек лет пятидесяти, с суровым и строгим лицом».}

Матушка Барберен поставила сковороду на огонь.

Он взял тарелку с маслом и опрокинул весь кусок на сковороду.

«Нет больше масла, не будет блинов!» — подумал я.

В другое время меня очень огорчило бы такое лишение, но теперь я не думал больше ни об оладьях, ни о блинах.

Меня занимала мысль, что этот строгий человек — мой отец.

— Что же ты стоишь, точно примерз к полу, — сказала мне матушка Барберен, — расставь тарелки на стол.

Я поспешил повиноваться. Похлебка была готова. Матушка Барберен поставила ее на стол.

Тогда отец вышел из своего угла, сел за стол и начал есть. Матушка Барберен ходила взад и вперед вокруг стола, внимательно прислуживая своему мужу.

— Ты, вероятно, не голоден? — спросил он меня.

— Нет!

— Ну, так иди спать и постарайся заснуть сейчас же, или я рассержусь!

Матушка Барберен посмотрела на меня, как бы приказывая повиноваться без возражения.

Наша кухня была одновременно и спальней. Около печки стояли стол, квашня, шкап для посуды, а на другом конце комнаты — кровати. Я быстро разделся и лег. Но заснуть я не мог. Меня мучили всевозможные мысли.

Через некоторое время кто-то тихо подошел к моей кровати.

— Ты спишь? — спросил сдержанный голос отца.

Я не смел ответить ему, потому что помнил его слова: «я рассержусь».

— Он спит, — сказала матушка Барберен. — Говори, не бойся, он не услышит.

Мне следовало бы сказать, что я не сплю, но я не посмел из боязни.

— Чем кончилось твое дело в суде? — спросила матушка.

— Проиграно. Судьи решили, что я сам виноват в несчастьи. Вознаграждения мне и не удалось получить.

Он ударил кулаком по столу и продолжал:

— Дело проиграно, деньги пропали, я искалечен, остался нищим! И ко всей нашей нищете я нахожу здесь ребенка! Отчего ты не сделала так, как я тебе приказал?

— Потому что я не могла!

— Ты не могла отдать его на воспитание в приют?

— Жаль отдавать ребенка, ведь я сама его выкормила.

— Но ведь это не твой ребенок.

— Так что ж? Я люблю его, как родного.

— Сколько ему лет?

— Восемь.

— Так он в восемь лет попадет туда, куда попал бы раньше. Только и всего.

— Но, Жером, ты этого не сделаешь!

— Но разве мы в состоянии его содержать? Наступила минута молчания, и я мог перевести дух.

От волнения у меня сжималось горло, я чуть не задыхался. Вскоре матушка Барберен сказала:

— Как ты изменился в Париже! Прежде ты рассуждал иначе.

— Может быть. Но Париж меня искалечил. Как мы теперь будем жить? Денег нет! Корова продана! Самим есть нечего, где же нам прокормить еще чужого ребенка?

— Он — мой!

— Не твой и не мой. Это не крестьянский ребенок. Я смотрел на него во время ужина. Он нежен и слаб, ручки и ножки жидкие. Какой же он работник с такими плечами! Он вполне городской ребенок, а городские дети нам не нужны.

— Но он такой славный и умный мальчик. И сердце у него доброе. Он будет работать на нас.

— А до тех пор нам придется работать на него, а я не могу работать!

— Но если найдутся его родители, что ты им скажешь?

— Его родители! Да где его родители? Давно бы нашли они его в течение восьми лет. Правда, он был завернут в прекрасные пеленки с кружевами, но из этого не следует, что родители станут его разыскивать. Они, вероятно, умерли.

— А если они живы? Если они спросят нас о нем? Я уверена, что они отыщутся!

— Ну, что ж, мы пошлем их в приют. Но полно болтать! Надоели мне эти разговоры. Завтра же я отведу его к мэру. Сейчас я пойду проведать соседа Франсуа и через час вернусь.

Дверь открылась и снова заперлась. Он ушел. Тогда я быстро вскочил с кровати и стал звать матушку.

— Матушка!

Она подбежала ко мне.

— Неужели ты отдашь меня в приют?

— Нет, милый Рене, нет!

Она нежно обняла меня и приласкала. Эта ласка успокоила меня, и я перестал плакать.

— Ты, верно, не спал? — спросила она меня ласково.

— Я не виноват.

— Но я тебя и не браню. Ты слышал все, что говорил Жером?

— Да, слышал.

— Мне давно следовало бы сообщить тебе истину, — сказала она, — но ты был так мал, что я не могла сказать тебе это. Твоей матери, бедняжка, — ты это слышал, — мы не знаем. Жива ли она, или умерла — никто ничего не знает. Однажды утром, в Париже, когда Жером шел на работу и проходил по широкой, усаженной деревьями улице, он услыхал детский плач. Плач раздавался у ворот сада. Жером подошел к воротам и увидел на земле ребенка. Жером был в большом затруднении, потому что ребенок кричал изо всех сил. Подоспели другие рабочие и посоветовали снести найденыша в полицейский участок. Ребенок не переставал плакать. Рабочие решили, что он плачет от голода и позвали соседку, чтобы та дала ему грудь. Он сосал с жадностью. Потом его раздели. Это был мальчик шести месяцев, здоровый и крупный. Полицейский объяснил, что это, вероятно, украденный и брошенный ребенок. Стали толковать, что с ним делать. Полицейский сказал, что придется отправить его в какой-нибудь приют-ясли, если никто из присутствующих не согласится взять его к себе на воспитание. Тогда Жером сказал, что он берет найденыша. У меня как раз в это время был мальчик такого же возраста, так что мне нетрудно было кормить обоих. И вот я стала твоей матерью. Через три месяца я потеряла своего сына и привязалась к тебе еще сильнее. Я совсем забыла, что ты не мой сын. И только теперь, когда нас постигла нищета, пришлось вспомнить о том, что ты приемыш.

— О, только не отдавай меня в приют! — воскликнул я, уцепившись за нее.

— Нет, дитя мое, я тебя туда не отдам. Я устрою это. Жером не злой человек. Но обещай мне заснуть сейчас же. Ты должен спать, когда он вернется.

Она обняла меня и повернула к стене.

Я хотел заснуть, но был слишком встревожен, чтобы найти покой и сон. Кто моя мать? Где она? Что такое приют? Должно быть, нечто ужасное, потому что при одной мысли о нем у меня стучали зубы.

Я спал тревожно и, проснувшись, ощупал свою постель, чтобы убедиться, что я еще дома.

Однако, в полдень Барберен велел мне надеть фуражку и итти за ним. Я с испугом посмотрел на матушку Барберен, но она быстро посмотрела на меня и кивнула головой, чтобы я повиновался.

От нашего дома до деревни довольно далеко, приходится итти не меньше часа. И за все это время Барберен не сказал мне ни слова. Он шел, прихрамывая, и иногда оборачивался, чтобы посмотреть, иду ли я за ним.

Так мы пришли в деревню. Когда мы проходили мимо трактира, какой-то человек, стоявший у двери, позвал Барберена. Барберен подошел к хозяину, а я сел около печки и огляделся кругом. Напротив меня сидел высокий старик с седой бородой, очень странно одетый. На его длинных, спускавшихся на плечи волосах была высокая серая шляпа с зелеными и красными перьями. Куртка из овчины, стянутая на талии поясом, была с бархатными рукавами, которые, должно быть, были когда-то голубыми. Длинные шерстяные чулки доходили ему до колен и были обвязаны красными тесемками. Старик сидел неподвижно, облокотившись на стол. Около его стула лежали три собаки, тоже не шевелясь: белый пудель, маленькая серая собачка с доброй мордочкой и черный пудель. На белом пуделе была старая полицейская фуражка, которая придерживалась под подбородком ремешком.

В то время, как я с любопытством рассматривал старика, Барберен и трактирщик говорили обо мне. Барберен рассказывал, что хочет отвести меня к мэру и потребовать, чтобы ему платили за мое содержание.

Старик, как-будто совсем не слушавший разговора, вдруг показал на меня рукою и обратился к Барберену.

— Вам Не хочется держать у себя даром вот этого мальчика? — спросил он, выговаривая слова, как иностранец.

— Да, его!

— И вы думаете, что вам будут платить за его содержание?

— Конечно, так! У него нет родных, он живет у меня, и потому мне должны платить. Это справедливо.

— Ну, а я уверен, что вы не получите ничего!

— В таком случае он отправится в приют воспитательного дома. Я не имею возможности больше кормить его.

— Вы могли бы, пожалуй, избавиться от него теперь же, — сказал, немного подумав, старик.

— Укажите мне, как это сделать, — попросил Барберен.