Читаем Без права на счастье онлайн бесплатно

Босиком по первому льду — больно, колко, холодно. Но он выкинул новые туфли еще в клубе.

— Что за блядская обувь. Ты стриптизерша? — подхватил за лакированные ремешки и швырнул в мусорку.

Тогда Верка даже головой не мотнула. Не могла. Смотрела под ноги, лишь бы опять не вляпаться в кровищу и шла, как на автомате, за мужчиной в черном пиджаке.

Теперь этот пиджак на ее плечах. Надет насильно и застегнут на все пуговицы со словами:

— Замерзнешь, дура! Там минус пять и холодает.

И как такая забота сочетается с тем, что ее привезли в незнакомый район, вытащили из машины и заставили топать босой с парковки до хрущебы, где только в паре окон горит свет?

— Со мной переночуешь. На вашей хате обыск, а под мамкино крылышко такого птенчика отпускать нельзя.

«Со мной», — звучит приговором. Хорошо хоть он один, в клубе-то явно ее собирались пустить по кругу или разом отыметь во все щели.

Рот бандита дергается недобро:

— Ножками шевели быстрее. Раз-два, раз-два. Лишние вопросы соседей меня не порадуют и тебе добра не принесут, поняла?

Верка ускоряется изо-всех сил. Но тело подводит, спотыкается, грохается коленями об истертые ступени перед подъездом.

— Больно? — с неожиданным участием интересуется провожатый и тянет руку помощи, но она лишь шипит в ответ. За минувшие недели ее так часто лапали и избивали, что пара новых ссадин — фигня. А вот еще одни руки на себе она уже не выдержит. При этом как овца на закланье идет с практически незнакомым и явно опасным мужчиной в его квартиру в каком-то богом забытом «чертигде» глубоко за полночь. Еще адски хочется пить. Убила бы за стакан воды, или отсосала, или отдалась. Похер, лишь бы утолить жажду.

— Пить… — Верка встает, цепляясь за кожанку провожатого. Тот кривится. Видок у девки отменный — побитая и потасканная сучка в рваных чулках, юбке, едва прикрывающей задницу, пиджаке в который влезут две такие как она, надетом поверх блузки, больше тянущей на лифчик — до того коротка, тесна и едва скрывает сиськи. Классные, кстати. Все это мужчина отмечает походя, дергая свою добычу вверх, задирая мокрый от слюней и слез подбородок и разворачивая лицо в потекшей косметике к тусклому свету фонаря у подъезда. В огромных глазищах этой овцы зрачки во всю радужку.

— Твою ж мать! Под чем ты, ляля? — но вместо ответа девка тянет заевшей пластинкой:

— Пить. Пить. Пить…

— Пошли. Будет тебе сейчас и пить, и спать и прочие тридцать три удовольствия.

Верка не помнит и не понимает, как поднялась на четвертый этаж. Кажется, несколько раз она висла на перилах, порывалась рухнуть в пролет, оседала вдоль стены и даже ползла на карачках. Ее толкали, тянули, уговаривали, а под конец, волокли как мешок картошки. Теперь же она сидит в ярко освещенной прихожей на полу, поджав колени к подбородку, и трясется точно припадочная.

— Раздевайся и на кухню, — бросает сопровождающий. Вешает куртку на вешалку и проходит по коридору направо. Слышится звук льющейся воды.

Пить! Единственное желание и главный ее мотив. Верка пытается встать, но ноги подкашиваются раз за разом. Тогда она ползет, только у порога кухни находя силы подняться на четвереньки. «Позорище!» — мелькает в воспаленном мозгу. Впрочем, ей плевать — на стыд, достоинство, красоту, честь и мнение этого жуткого мужика с резким, будто высеченным из камня лицом. Единственное желание — пить. Ну и жить почему-то все еще хочется, хотя сил и воли на это почти не осталось.

Спаситель (если его можно так называть) стоит со стаканом в руке. Вода! Верка ускоряется, утыкается в ноги, трется лицом о грубую ткань джинсов и скулит. Круглая таблетка, шипя, падает на дно стакана. Девушка дергается. Непонятной дряни в ней уже по горло и выше. Пытается отползти, но мужчина хватает за волосы, задирает голову и вынуждает смотреть в глаза:

— На, выпей. Полегчает.

Но Вера отчаянно мотает головой — она помнит — две пары рук, грубость, силу, боль — плату за один глоток дури.

— Пей, говорю! Это обычные витамины. В тебе, и так дряни намешано, а это быстрее в чувство приведет, — в подтверждении слов сам делает глоток. Хотя, что это доказывает? Может он чертов торчок?

Плевать. Она пьет, жадно, до дна, обливаясь и жалея каждую пролитую каплю.

— Еще, — хрипит, вновь утыкаясь в ноги Герману. Герман. Имя всплывает в памяти само собой.

— Герман, еще пить… — вновь трется щекой о бедро.

— Вспомнила? — кривится с нескрываемым отвращением и наливает второй стакан с очередной таблеткой. В этот раз не поит — дает в руки, а когда она допивает, командует:

— Раздевайся и марш в ванную! — вытаскивает из ящика большой черный мешок для мусора. — Шмотки складывай сюда.

— И это? — Вера уже сняла мужской пиджак.

Герман кивает, замечая с сожалением:

— От говна, из которого я тебя вытащил, уже не очистить. Хоть и жаль, почти новый был.

Сил подняться по-прежнему нет. Верка елозит по полу, стягивая чулки, вылезая из юбки. Остается в треугольнике стрингов и топе.

— Догола! — приказ рубит воздух. Она подчиняется. Та дрянь, что все еще течет в крови лишает воли, подавляет личность. Веры Смирновой нет — если грязная шлюшка, с которой любой может сделать все что захочет. А что захочет спасший ее от мучителей даже представить страшно. Он возвышается каменной глыбой, равнодушно наблюдая, как Верка корчится — голая, жалкая — у его ног.

— Прикажу отсосать, отсосешь? — усмехается внезапно, делая шаг вперед. А она, утратившая остатки стыда в разукрашенном следами побоев и издевательств теле, ползет навстречу, тянет руки к ширинке и уже покорно отрывает рот.

— Скополамин*(наркотик, растительного происхождения, лишающий воли. Использовался, как сыворотка правды), что ли… — прикусывает губу, одновременно отбрасывая девичьи ладони и заглядывая в устремленные на него покорные глаза.

— Что ж ты, зайка, при первой встрече мне все не рассказала? — подхватывает под пояс и волочет легкой тряпичной куклой в ванну.

— Стоять сможешь?

Верка кивает, вцепляясь для надежности в стойку душа. На плечи резко обрушивается ледяная вода, постепенно становящаяся теплее.

— Будет горячо, скажи. Вареные цыпочки не в моем вкусе, — Герман коротко усмехается, регулируя температуру и напор. А Верка просто стоит с закрытыми глазами под бьющими в спину струями, и старается не думать ни о прошлом, ни о будущем. Позади мрак, а впереди бездна, в которую она будет падать, пока не достигнет дна.

Без веры. Без надежды. Без любви. Без права на счастье.

тремя месяцами раньше

— Cоси, сучка! Выбирай, хер или ствол!? — Серый тычет в лицо пистолетом. Из дула пахнет гарью и порохом. К горлу подкатывает тошнота вместе с вязким комом соплей. Вера хлюпает носом и мотает головой. Даже не мотает — трясёт как припадочная, пытаясь прогнать наваждение. Но вчерашний приятель, в одночасье ставший чудовищем, монстром, убийцей, хватает за волосы, тянет, впечатывает лицом в лобовое стекло:

— Смотри, Верусик! Что, хочешь с ним рядом лечь?

В свете фар на земле — Димон. Ее Димон. Который еще сегодня днём называл своей королевой и обещал рвануть на неделю в Москву пошопиться. А сейчас белая футболка побурела, а вокруг тела расползается лужа. Все больше, шире, пряча окурки, скрывая осколки, пропитывая ком смятых газет. Вжатая в стекло Верка тормозит, глядя на эту вбирающую кровь бумагу. Кто бы подумал, что в человеке столько крови? Пять литров, или как там учили на биологии? И она все течет и течет из пошитого выстрелом тела…

— Чо застыла? — Серега вновь дергает ее, тянет к себе, хватает за щеки, вынуждает раскрыть рот. — Хороша чикса… — мерзко лыбится и сует ствол в вырез, оттягивает ткань так, что сзади ворот впивается в шею, а спереди видно кружевной лифчик. Она-то, дура, выпендрилась для Димона, даже чулки напялила, несмотря на жару. Королеву теперь все равно, а вот юбку хочется натянуть пониже. Если Серый кружевную резинку увидит — будет хуже, хотя куда уж хуже? Лучше б пуля, что Димку на вылет прошила и ее прибила заодно. Было бы проще. А так… Ствол все ниже, уже упирается в живот, а улыбка у этого чморя шире, гаже. Мерзко скалится, губы языком то и дело облизывает.

— Ну так чо, сама в рот возьмешь или заставлять придется? — Лыбится Серый и машет в сторону мертвого кореша, которого предал полчаса назад. — Иль вы у нас как Ромео с Джульеттой — оба сдохнете в один день? От великой любви и контрольного в голову?

Довольный шуткой, ржет, на секунду отпуская Верку, и чешет затылок стволом.

«Чтоб ты, мудень, башку себе прострелил!» — успевает она подумать прежде, чем впечатывается лицом в расстегнутую ширинку, где уже набух жаждущий разрядки член.

— Фильм «Глубокая глотка», часть первая. Просьба убрать малолетних пизденышей от голубых экранов! — ржет Сергей, высовывает башку в окно и орет подельникам:

— Поджигай парни! Щас будет жарко!

Вонючий хер бьет Веру по носу, но запах бензина перебивает все. Она не видит, но знает, что происходит за пределами «мерина» — тело ее парня обливают из канистр, щёлкают зажигалкой и, точно в боевиках на видике, бросают горящую в лужу горючей жижи.

Вспыхивает огонь — лиловый с голубым проблеском — он отражается в металлической пряжке серегиного ремня и напяленных несмотря на ночь солнцезащитных очках.

— Гудбай, король! Пришла новая власть! — того, кто спустил курок, кто выстрелил подло в спину, таким гордым Верка видела лишь однажды в детстве — на линейке, где их троих: ее — Веру Смирнову, Димку Королева и Сережку Кравчука принимали в пионеры. Больше Серому гордится было нечем. Если б не Король, да вечные хлопоты матери, сейчас бы либо срок по малолетке мотал, либо отбывал двухлетнюю армейскую повинность. Этого дебила даже в путягу не взяли. Хотя он, конечно, на каждом углу орал, что штаны за партой протирать — не для крутых бизнесменов, и нет лучше училища, чем жизнь.

Она пытается распрямиться, сама не зная зачем, увидеть, как огонь забирает ее первого и пока что единственного парня, но получает ладонью по затылку, вновь утыкается в мужскую промежность, царапая губы о пуговицу семейников.

— Соси, королева, пока твой король не потух. Сережа добрый — пощадит хорошую сучку и даже другим кобелькам нюхнуть твою киску не даст, если этот сладкий ротик выполнит то, для чего предназначен. А ведь мог бы и по кругу пустить…

Верка уже не мычит, не мотает головой, втягивает ноздрями жуткий едкий запах горящих тряпок и плоти и не к месту думает: «Воняет, будто мать над газом курицу опаляет».

А Серый давит, вжимает голову между ног. Последнее что видит Вера — следы от черной туши, размазанные по серой клетке мужских трусов.

Она сдаётся. Она захлебывается ужасом и слезами. Она открывает рот.

Серый взвизгивает, будто девчонка в удивленном восторге. Словно сам не верил, что прокатило, и ему отсосет самая крутая чикса района. Толкается вперед, заставляя ее давиться, и жмет кнопку на магнитоле:

«Секс-секс, как это мило, секс-секс без перерыва», — надрывается заезженная кассета Мальчишника. Серый воет волком от кайфа и собственной охуенности, а снаружи ему вторят пацаны, скачущие вкруг огня, где догорает тело жертвы.

Верка этого не видит, как и почти не слышит происходящего гвалта. В ушах шумит, и кажется — это все не с ней, а тот дурацкий фильм, на который ее притащил Димон, чтобы пообжиматься в темноте видеосалона. Включат свет и все закончится. Но ноздри щиплет, мафон орет, губы натираются и болят от трения о член, а этот гад все никак не кончает.

Хер у него длинный и тонкий точно шланг, не сосешь, а словно два пальца в горло заталкиваешь. Того и гляди стошнит. А он еще и напирает — толкается вглубь, на затылок давит, заставляя носом вжиматься в вонючие волосы промежности

— Да, сучка, так. Так! Да-ааа! — громко стонет и хватает сквозь футболку за сиськи, мнет как доярка вымя.

Верка сглатывает горькую сперму пополам с подступившей-таки рвотой. Утыкается лицом в кожу сидения и ревет.

Ревет, пока Серый с внезапной лаской гладит ее по волосам и приводит в порядок свою одежду.

Хнычет, когда в руках оказывается банка с джин-тоником. Скулит, когда бывший лучший друг Димона вытаскивает носовой платок и, плюнув на него, начинает вытирать ей лицо.

— Все, Верусик, теперь ты моя. Как и Димкина бригада и весь его бизнес. Так что харэ ныть! У моей девочки будет все самое лучшее, если она будет вести себя хорошо. Ты же знаешь, что такое хорошо, дядя Маяковский тебе все объяснил?

Вера кивает.

— Вот и умница. А к мусорам соваться не вздумай — узнаю раньше, чем успеешь под заявой автограф поставить. А такой умелый ротик будет очень жаль пускать в расход. Ты меня поняла?

Она успевает только моргнуть — Серега вгрызается в губы, засовывает внутрь язык и начинает терзать — собственнически, нагло. Всю при этом облапывая мерзкими ручищами.

— Течёшь от меня, сучка? — пытается просунуть ладонь между ног, но Верка сжимает колени.

— Ладно, завтра продолжим укрощение строптивой, — довольно ухмыляется Кравчук. — Подмойся там, надушись, подготовься как следует. Трахну так, как Королю твоему и не снилось. А будет спрашивать кто про Димона, скажи, что Королев в Москву подался на заработки. А тебя оставил, потому как с блядью какой-то сисястой затусил.

Верка не помнит, как выходит из машины и идет до подъезда. На автомате минует вслепую восемь ступеней мимо колясочной, где вечно не горит свет. Кто-то постоянно выкручивает лампочки, стоит поставить утром новую — к вечеру исчезнет.

Заходит в лифт и жмет шестой. И только когда створки, скрипя, захлопываются, она сползает по стенке на пол и орет. Открывает как рыба рот и кричит каким-то жутким, совершенно беззвучным образом за гранью отчаянья. Наверно так звучит последний ультразвуковой плач умирающего кита, выброшенного на сушу.

На своем этаже, не в силах подняться, ползет на четвереньках до двери и замирает на протертом коврике.

Ей девятнадцать и ее жизнь кончилась, едва начавшись…. Слез уже нет, как нет и чувств. Димкин труп на окровавленном асфальте заброшенного полигона ДОСААФ и растекающееся вокруг него море крови…

«Верунчик, мы быстро, смотаемся на стрелку, а после я уже столик в ресторане заказал. Там ничего серьезного — у кого-то из частников вопрос возник. Шланг сказал херня-вопрос, но хотят с главным перетереть». Вера усмехается, от горечи кривя рот в жуткой ухмылке. Теперь-то она знает, почему Серый заработал свою кликуху, вкусила всю глубину пресловутого шланга. Во рту мерзко, точно жевала горелую резину — сперма, гарь сожжённого трупа, слезы об убитой любви и так бездарно просранной жизни…

Адски хочется курить — Верка озирается и с ужасом понимает, что сумочка от Диор осталась в мерседесе Димона — теперь уже Серегином трофее, как и она сама.

— А думала, хуже некуда, оху… — не успевает договорить, как обитая местами порванным дерматином дверь в квартиру распахивается, больно ударяя в спину.

— Гляньте на нее, набухалась так, что в дом зайти не может! Вся в отца! — орет полная женщина в обтягивающих леопардовых лосинах и длинной футболке — Верина мать.