Читаем Бесы онлайн бесплатно

Двадцать пять иллюстраций Сарры Шор Вступительная статья и комментарии ,_с Б. Тихомирова

БИБЛИОТЕКА МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Ф. М. Достоевский (1821-1881) Портрет работы Сарры Шор. 1970

Федор Михайлович Достоевский

БЕСЫ

Иллюстрации С. М. Шор

Вступительная статья и примечания Б.Тихомирова

Алькор

Совместный проект издательства СЗКЭО

и переплётной Компании ООО «(ТВорчесКое объединение „АльКор"»

Санкт-Петер бург СЗКЭО

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос-Рус)1 Д70

Первые 100 пронумерованных экземпляров от общего тиража данного издания переплетены мастерами ручного переплета ООО «Творческое объединение „Алькор"»

Классический европейский переплет выполнен из натуральной кожи особой выделки растительного дубления. Инкрустация кожаной вставкой с полноцветной печатью. Тиснение блинтовое, золотой и цветной фольгой. 6 бинтов на корешке ручной обработки. Использовано шелковое ляссе, золоченый каптал из натуральной кожи, форзац и нахзац выполнены из дизайнерской бумаги Malmero с тиснением орнамента золотой фольгой. Обработка блока с трех сторон методом механического торшонирования с нанесением золотой матовой полиграфической фольги горячим способом. Оформление обложки пронумерованных экземпляров разработано в ООО «Творческое объединение „Алькор"»

Иллюстрации Сарры Шор предоставлены Санкт-Петербургским государственным бюджетным учреждением «Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского»

Издательство выражает благодарность Борису Николаевичу Тихомирову за помощь в работе над текстом при подготовке издания.

Д70 Достоевский Ф. М. Бесы: роман в трех частях/вступ. ст., подгот. тек­ста и коммент. Б. Н. Тихомирова; ил. С. М. Шор. — Санкт-Петербург: СЗКЭО, 2022. — 784 с., ил.

Роман «Бесы» (1871-1872) является одним из важнейших в творческом наследии Ф. М. Достоевского. Толчком к его созданию послужило первое в истории революционного движения в России политическое убийство, совершенное группой революционеров- террористов во главе с Сергеем Нечаевым. Глубина философско-религиозной проблематики, острота постановки социальных и нравственных вопросов обусловили горячие споры, которые ведутся вокруг этого произведения со времени его выхода в свет. Сложную жанровую природу, сущность авторского пафоса «Бесов» традиционно определяют в терминах «роман-трагедия» и «роман-предупреждение». Издание сопровождено обширными комментариями. Вступительная статья «Репетиция русского апокалипсиса» помогает лучше разобраться в авторской художественной концепции романа.

© СПБГБУК Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского; © Б. Н. Тихомиров: вступительная статья, подготовка текста, комментарии, 2022 © СЗКЭО, 2022

ISBN 978-5-9603-0735-2 (7БЦ)

ISBN 978-5-9603-0736-9 (кожаный переплет)

РЕПЕТИЦИЯ РУССКОГО АПОКАЛИПСИСА

Своей классической работе «Миросозерцание Достоевского», написан­ной без малого сто лет назад, Николай Бердяев предпослал эпиграф из Еван­гелия от Иоанна: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1: 5). В известном смысле эти слова евангелиста могут быть взяты эпиграфом и ко всему творчеству Достоевского в целом, особенно к его романам из так назы­ваемого «великого пятикнижия» — «Преступление и наказание», «Иди­от», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы». Пожалуй, никто и ни­когда в мировой литературе не впускал в такой мере в свое творчество тьму, хаос, распад, дух трагедии, победно утверждающиеся как в мировой истории, так и в душе человеческой, и одновременно не был так осознанно и творчески устремлен из глубины тьмы, «сгущенной до последней мучительности»[1], к свету, гармонии, идеалу, как Достоевский.

Эту кардинальную особенность творческих созданий писателя выражают и два эпиграфа, предпосланных Достоевским роману «Бесы», — из Пушкина и из еванге­листа Луки. Сохраняя каждый хотя бы отчасти свою самостоятельность, они одновре­менно вступают во взаимодействие, образуют новое, созданное писателем единство, будучи связанными динамически развивающимся мотивом бесовства — его шабаша, торжества (в пушкинском эпиграфе) и его одоления, победы над ним (в эпиграфе еван­гельском). Соотношение двух этих эпиграфов крайне выразительно, рельефно «моде­лирует» глубинную архитектонику романа Достоевского, обнаруживает природу тра­гедийного накала «Бесов», демонстрирует художническую смелость, отвагу писателя.

В своеобразном «сюжете», возникающем при соположении пушкинского и евангельского текстов, раскрывается та же в принципе универсальная кол­лизия противоборства тьмы и света, что и в приведенных выше словах еван­гелиста Иоанна. Но — по-своему, существенно иначе. В первом эпиграфе, из стихотворения Пушкина «Бесы», исключительно и только — всевластие тьмы, разгул бесовской стихии, атмосфера трагической обреченности челове­ка. Нет и намека на грядущее торжество света, спасение от наваждения, обре­тение пути. Острота переживания лирическим героем своей беспомощности делает лишь ощутительнее господствующий здесь дух трагедии.

Во втором эпиграфе, из Евангелия от Луки, напротив, — ослепительный свет. Он воспринимается тем ярче и победнее, чем гуще была тьма и безна­дежнее отчаяние в эпиграфе первом. Источник этого света — евангельский Христос. Он изгоняет бесов и исцеляет бесноватого. Он — «путь и исти­на и жизнь» (Ин. 14: 6). «Если б не указано было человеку в этом его со­стоянии цели — мне кажется, он бы с ума сошел всем человечеством. Указан Христос»[2], — записал Достоевский еще в 1864 году в наброске к неосуществ­ленному публицистическому замыслу с значимым названием «Социализм и христианство». Эти слова, как представляется, лучше всего выражают тот символический смысл, который воплощен в двуедином пушкинско-евангель- ском эпиграфе к роману «Бесы».

Однако если в публицистическом высказывании эта истина, которая яв­ляется одним из выражений христианской веры писателя, открыто и прямо, даже, может быть, отчасти прямолинейно, прокламируется, то в художест­венном произведении, в романе, воплощение ее мыслится существенно ина­че. Достоевский-художник зорко и цепко внимателен в окружающей дейст­вительности ко всему, что противоречит его вере, препятствует достижению идеала, вселяет сомнение и тревогу за будущее России, будущее человечест­ва. Названную сторону современной жизни он изображает осязательно, круп­но, бесстрашно. Однако на этом отнюдь не останавливается. Свою художни­ческую сверхзадачу Достоевский видит в том, чтобы одновременно, «при полном реализме» (Т. 27. С. 65), то есть при остром и ясном видении и по­нимании всей силы зла, его глубокой укорененности в общественном бытии и в душе человеческой, преодолеть сомнения и отчаяние, указать спасительный путь, найти в современности залоги, обещающие грядущую победу над торже­ствующим сегодня в мире бесовством — злом, ложью, безобразием. Этот век­тор художнических устремлений писателя также вполне определенно выража­ет предпосланный роману двуединый эпиграф.

Являясь одним из наиболее значительных художественных созданий пи­сателя, органично входя в состав знаменитого «великого пятикнижия», «Бесы» в то же время целым рядом особенностей резко отличаются от дру­гих романов Достоевского 1860-1870-х годов. В первую очередь здесь должно быть указано значимое присутствие в архитектонике «Бесов» пространных исторических экскурсов, столь не характерных в целом для романного творче­ства писателя. Причем эти исторические экскурсы, предваряющие современ­ную хронику, посвященную недавним событиям, потрясшим провинциаль­ную жизнь безымянного губернского города, не просто знакомят читателей с «некоторыми биографическими подробностями» из прошлого «много­чтимого Степана Трофимовича Верховенского» (с. 64, 65)[3], но вводят в по­вествование выразительные и крайне важные для художественной концепции произведения картины русской жизни 1840-х и рубежа 1850-1860-х годов.

Хроникер Антон Лаврентьевич Г-в, от лица которого ведется повествова­ние, оговаривается в первых же строках романа, что он лишь «по неумению» начинает свой рассказ «несколько издалека» (с. 64). Однако это не более чем ироническая усмешка Достоевского, заостряющего таким образом внимание читателя на том, что для авторского замысла эти исторические экскурсы кон­цептуально необходимы. Хроникер как будто нацелен прежде всего на под­робнейшее изображение нескольких недель городской жизни, вместивших в себя целую серию роковых событий. Автор романа вполне определенно ста­вит задачу осмыслить их в ретроспективе развития исторической жизни Рос­сии. Знаменательно, что в одном из писем, комментируя замысел «Бесов», Достоевский охарактеризовал свой роман как «почти исторический этюд» (Т. 29, кн. 1. С. 260)[4].

Хорошо известно, что важнейшим событием современной действитель­ности, отразившимся в сюжете «Бесов», явилось убийство в Москве тер­рористической группой Сергея Нечаева одного из участников подпольной организации «Народная расправа» Ивана Иванова, выступившего с кри­тикой авантюристических методов Нечаева и намеревавшегося выйти из ор­ганизации. В то же время содержание романа Достоевского ни в коей мере не сводится, как это иногда пытаются представить, к изображению «нечаев- ского дела». В придачу убийство Шатова «пятеркой» Петра Верховенско- го составляет лишь одно из многих сюжетных положений в этом перенасы­щенном драматическими событиями произведении. «Спешу оговориться, — писал Достоевский осенью 1870 года редактору журнала „Русский вестник"

М. Н. Каткову, посылая из Дрездена для публикации начало своего рома­на, — ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет. Да если б и знал, то не стал бы копировать. Я только беру совершившийся факт» (Т. 29, кн. 1. С. 141). И уже по заверше­нии «Бесов» в «Дневнике писателя» 1873 года он повторил: «До известно­го Нечаева и жертвы его, Иванова, в романе моем лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, не похоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел по­ставить вопрос и, сколько возможно яснее, в форме романа дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны — не Нечаев, а Нечаевы, и каким образом может случиться, что эти Нечаевы набирают себе под конец нечаевцев?» (Т. 21. С. 125). Решение этого вопроса и продиктовало необходимость для Достоевского включить в «Бесах» изображение острозлободневной современности в движение оте­чественной исторической жизни. По заключению одного из исследователей, в авторской художественной концепции романа «сороковые годы нравствен­но ответственны за шестидесятые»[5].

Впрочем, автор «Бесов» решает и более масштабную задачу: ставит вопрос не об одних лишь истоках появления «Нечаевых» и «нечаевцев», но шире — о причинах того глубочайшего национального кризиса, в котором пребывает на современном историческом этапе русская жизнь. В своем предсмертном монологе герой Достоевского — Степан Трофимович Верховенский, толкуя то самое место из Евангелия от Луки, которое вынесено в эпиграф к роману, говорит: «...это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!» (с. 720). В этих словах, в которых прослушивается голос самого Достоевского, исторический горизонт романа расширяется уже не на десятилетия, а на столетия.

Вторая особенность, определяющая своеобразие «Бесов», — уникальная повествовательная структура этого романа. Рассказчик, от лица которого ведется повествование, называет себя хроникером, а свое «описание недавних и столь странных событий», произошедших в их «доселе ничем не отличавшемся городе» (с. 64), — хроникой. Он — один из городских обывателей, участник кружка Степана Трофимовича Верховенского, еще молодой человек с классическим образованием. Его имя — Антон Лаврентьевич Г-в. В своей хронике рассказчик по прошествии нескольких месяцев излагает события, в которых сам принимал участие, которым был очевидец, свидетель, а также пользуется для полноты картины сведениями, полученными от других, городской молвой, слухами, сплетнями и т. п.

Повествовательный кругозор хроникера достаточно широк, но, как у любого реального лица, естественно ограничен. Хроникер далеко не везде успел побывать или не всегда смог получить информацию из первых уст от лиц, участвовавших в событиях, многих из которых, замечу, к тому времени, когда он взялся за свои записки, уже просто не было в живых. (Мартиролог героев «Бесов», умерших насильственной смертью, насчитывает более десятка человек, что, по подсчетам некоторых исследователей, составляет около трети всех персонажей романа, упомянутых в тексте по именам.) Поэтому степень достоверности излагаемых хроникером событий — величина переменная: одно дело, когда он повествует о том, что видел собственными глазами, и другое — когда передает слухи, предположения, догадки, описывая совершавшееся тайно, за закрытыми дверями, наедине между двумя людьми и т. п.

К примеру, читатель так и не узнаёт с полной уверенностью, кто же был сообщником Федьки Каторжного, вместе с которым тот ограбил церковный образ Пресвятой Богородицы; кто пустил мышь за разбитое стекло иконы. Городская молва, на которую ссылается хроникер, единогласно указывала на Лямшина. Но сам Федька упрекал в этом кощунстве Петрушу Верховенского. И этот пример далеко не единственный.