Читаем Бессемер онлайн бесплатно

Современная гравюра на дереве художника А. Соловейчика

Худощавое, не лишенное энергии, несколько надменное лицо, окаймленное париком с буклями и косичкой, смотрит на нас со старинной миниатюры. Это отец Генри Бессемера — Антон Бессемер.

А рядом с ним его жена. Высоко взбитые волосы тяжело давят на мелкие черты лица и своей парадной пышностью еще больше подчеркивают его выражение какой-то забитости и испуганности. Это — мать Бессемера. Она довольно бесцветна. Мы не знаем даже ее имени. Сын всего только раз обмолвился о ней в своей автобиографии.

Лондон — Ольд-Брод Стрит (Старая Широкая улица) № 6 — место рождения отца Бессемера.

Год рождения… Но никто еще не поинтересовался узнать его, порывшись в старых метриках старой французской церкви в соседней Триднидль Стрит.

Приблизительно определить его нетрудно. Незадолго до Французской революции — в 1789 году Антону Бессемеру было 26 лет. Год его рождения недалеко, вероятно, отстоит от 1760 года.

Отец родился в век пудреных париков, почтовой кареты, восковой свечи, под скрип деревянной машины и тяжкие редкие вздохи огневого насоса. Сын умирал, когда уже успела состариться паровая машина, под холодный блеск стали, при первых триумфах новой невиданной силы — электричества. Он немного не дотянул до пленения волны эфира и завоевания воздушной стихии.

Почти полтора века по годам, весь почти век современной техники охватили эти две жизни.

Ольд Брод Стрит — самая старая часть многовекового и многомиллионного Лондона. Она лежит в кольце каменной стены, которою опоясали еще римляне свою колонию Лондиниум. Ольд Брод Стрит лежит в самой деловой части Лондона, в «городе» — Сити, в двух шагах от нее Английский банк и биржа.

Сити издавна давало приют пришельцам-чужеземцам. Уже в XII веке здесь появились выходцы из итальянской Ломбардии, изобретатели и организаторы банкового дела, мастера денежного размена, векселя и кредита — «ломбарды» и память о них сохранилась в названии «улицы Ломбардов» (Ломбардстрит), одного из самых больших очагов горячечной жизни современного капитализма.

Много веков спустя после первых ломбардов новая волна пришельцев нахлынула на Лондон. Это — французские протестанты — гугеноты. Сухие и расчетливые, упорные в труде, непоколебимо твердые в слове и убеждении, богатые техническими знаниями, они создание богатств, накопление вознесли до высот религиозного идеала и пути к царству божьему видели в удачно подведенном балансе гроссбуха. Разрушители старой феодальной экономики и старого застывшего в религиозных догматах католического мировоззрения, созидатели новой формы эксплоатации, и новой, капиталистической, этики — эти поколения времен молодости буржуазии вошли в историю в ореоле мученичества за веру и героики борцов за новый общественный строй.

Указ 1685 года «Христианнейшего» короля Франции Людовика XIV, отменивший свободу вероисповедания протестантов, прогнал за пределы Франции тысячи самых искусных, трудолюбивых и предприимчивых подданных «Короля-солнца».

Перед гугенотами закрываются двери свободных профессий, закрываются двери цеха, а следовательно и ремесла, подрывается их торговля. А против особенно упорно не желающих спасать свою душу на католический лад пускаются в ход средства посильней. У них отнимают детей, чтобы воспитать их в католическом монастыре, а самих отдают на «поток и разграбление» буйной солдатчине в виде знаменитых драгунских постоев — драгоннад. И еретики бегут из «любезного» отечества, хотя эмиграция запрещена и пойманному грозит каторга на галерах. Но зато радушно встречают беглецов другие страны: Нидерланды, Англия, Северная Германия, Швейцарские кантоны. Да это и понятно. Далеким предкам современной технической интеллигенции ведь не был еще знаком страшный гнет «перепроизводства» — этого детища загнивающего капитализма. Гугеноты уносили с собой то, что далеко не всюду и не часто тогда можно было встретить и что было иногда дороже денег: технические знания, умения, навыки. Рынок жадно требовал товара, но средства производства были скудны и несовершенны в ту пору мануфактурного производства, которое целиком зависело от «мускульной силы, верности глаза, виртуозности рук рабочего» (Маркс). В большей мере чем деньги, прилив или отлив искусного рабочего люда оживлял или губил старые и зарождал новые отрасли промышленности.

Еще недавно Франция не останавливалась ни перед чем, чтобы выведать секреты новых производств и заманить к себе искусников-мастеров, а теперь в безумном ослеплении она сама выдавала своим соперникам тайны этой своей только что завоеванной гегемонии в царстве роскоши и моды, и вот в то время, как замирает шелест шелковых тканей, бархата, парчи на ткацких станках Лиона, Нима, Тура, Реймса, все сильней и сильней слышится шум тростильных машин и челноков на берегах Шельды и Рейна, Темзы и Шпрее.

Больше сотни тысяч беглецов осело на Британских островах. Из них большинство обосновалось в Лондоне. Пришельцам была оказана широкая помощь: парламент вотировал субсидию, значительные средства были собраны по общественным подпискам. Деньги не были брошены на ветер: нет такой отрасли промышленности в Англии, которая бы не зародилась или не окрепла под влиянием гугенотов.

Густыми колониями заселил ремесленный люд английскую столицу. В некоторых лондонских кварталах французская речь стала слышаться чаще английской. Шелкоткачи облюбовали северо-восточные кварталы Бэтнал Грин и Спиттальфильд. До наших дней район Клэркэнуэл к северу от Сити сохранил свои особенности квартала часовщиков, механиков, металлистов, ювелиров и граверов. Здесь будет жить и наш герой. Часть гугенотов поселилась у западной заставы Сити, кое-кому удалось открыть лавки среди дворцов знати на набережной — «Стрэнд» и наконец в самом Сити образовалась «маленькая Франция» — так звали гугенотскую колонию как раз в районе уже знакомой нам Ольд-Брод Стрит.

Потомком этих гугенотов-эмигрантов и является Антон Бессемер.

Мало знаем мы об Антоне Бессемере: всего несколько строк в своей автобиографии уделил Генри своему отцу.

Антон лишь детство провел в Лондоне. Когда ему было одиннадцать лет, родители его переселились в Голландию. Из него готовят инженера, и во время своего ученичества он участвует в установке первой паровой машины в Голландии на торфяниках у Гаарлема.

Двадцатиодного года Антон Бессемер попадает в Париж. Если верить автобиографии сына, он делает тут блестящую карьеру. Он — замечательный оптик, за выдающиеся усовершенствования в микроскопе его избирают в члены Академии наук, а ему всего только двадцать шесть лет.

Одновременно с этим он работает на парижском Монетном дворе и производит тут переворот в технике медальерного искусства своим изобретением станка, автоматически вырезающего стальной штамп для чеканки медалей со значительно увеличенной модели.

Но семейная традиция повидимому сильно преувеличила действительные черты несомненно способного механика и гравера. История микроскопа не сохранила имени Антона Бессемера, а списки членов парижской Академии наук от ее основания до момента ее ликвидации Конвентом в 1793 году также не включают имени Антона Бессемера. А что касается станка для вырезания медалей и штампов, то был он изобретен немцами, может быть лет за семьдесят до появления Антона Бессемера в Париже. Уже московский царь Петр подарил такой станок французскому правительству. И сам Антон Бессемер мог бы легко найти детальные изображения подобного станка в десятом томе «Альбома чертежей и рисунков», к знаменитой Даламберовской энциклопедии, вышедшей еще в 1772 году, т. е. тогда еще, когда Антон Бессемер пребывал на голландских торфяниках при паровой машине, или может быть даже в Лондоне, где по юности лет, вероятно, вообще еще никакими научными и техническими проблемами не занимался.

Сэр Генри Бессемер очевидно что-то перепутал, он, впрочем, как мы далее увидим не раз еще будет путать в своих старческих автобиографических записях.

Как бы то ни было, если и не академик, а всего лишь механик при Академии и Монетном дворе, Антон Бессемер устроился в Париже повидимому недурно и намеревался прочно обосноваться в своем новом отечестве. В окрестностях Парижа было куплено небольшое имение. Был повидимому сколочен и кое-какой капиталец.

Однако, довольно неожиданно благополучию этому пришел конец. Пришел он с 1789 годом, когда затрещало и стало рушиться гнилое здание старого порядка. С каждым днем события завивались все более и более грозным вихрем. Бурно вступал в жизнь новый строй, одними из первых провозвестников и борцов за который были французские предки Антона Бессемера — ведь прямая нить тянется от политических учений Французской революции к гугенотской публицистике религиозных войн XVI века. Но потомок гугенотов оказался глух и слеп. Великие дни и годы переворота он пережил в самом горниле событий — Париже, но его рассказы сыну об одном из самых драматических периодов истории Франции, да и не одной Франции, не выходили из рамок самой серой обывательщины. Со слов отца записал Генри в своей автобиографии сцены из голодных 1793 и 1794 годов.

«Отец мой продолжал жить в Париже во время Великой французской революции и в качестве деятельного члена Департамента Комиссариата (!?) он должен был распределять паек хлеба и риса среди голодающих масс, которые каждое утро на много часов становились в длинные хвосты перед открытием городской булочной. Все в Париже испытывали недостаток продовольствия. У моего отца было небольшое имение милях в двадцати от столицы, и, когда наступил голод, он привез оттуда несколько мешков пшеницы и припрятал их у себя в доме. Если бы это стало известно, то голодная толпа набросилась бы на него. Моя мать должна была ночью, когда в доме все спали, молоть эту пшеницу на кофейной мельнице, чтобы к утреннему завтраку можно было бы испечь лепешки. Таким образом тайком мои родители пользовались роскошью иметь хлеб из цельной муки собственного производства».

Бессемеры делали то же, что и тысячи парижан, имевших возможность не есть выдаваемый по талонам пресловутый «хлеб равенства», обильно снабженный всякими примесями.

Старую Академию закрыли. Жизнь становилась несладкой, а быстрое обесценение денег уничтожило и сбережения.

Но ведь революция жадно требовала технических и научных сил; казалось бы, механику было к чему приложить руку, но поток лихорадочной работы не захватил Антона Бессемера: он не нашел себе применения в эту пору замечательного расцвета точных наук. Помыслы Антона направлены на то, чтобы вырваться из пылающей Франции. Ему это наконец и удается.

«Мой отец, — пишет Генри Бессемер, — очень стремился вернуться в Англию, но выбраться было очень трудно. Он ничего не мог получить от своих банкиров кроме бумажных денег — ассигнатов. К счастью, наступило короткое затишье в то бурное время и, воспользовавшись удобным случаем, мои родители бежали в Англию, привезя с собой около шести тысяч фунтов стерлингов по номиналу в «ассигнатах» и очень небольшую сумму денег в звонкой монете».

Нетрудно догадаться, когда происходило это бегство: повидимому в 1795, а может быть и в 1796 году. Это как раз годы катастрофического обесценения «ассигнатов».

В Лондоне с ворохом ничего не стоющих бумажек в кармане Антону Бессемеру пришлось начинать все сначала. Хорошую службу Антону сослужили тут его природная изобретательность и основательное знание чеканного дела, приобретенное им на парижском Монетном дворе. Штамповку золота он применил к ювелирному делу: стал штамповать золотые цепочки. Товар пошел ходко. Золото ставил Бессемер высокопробное, но нравились цепочки, главным образом, потому, что «казались очень массивными, а на самом деле были очень легкие».

Машинная техника уже в самом зародыше своем воспитывала новый вкус: вкус к дешевой подделке.

Отец Бессемера

Мать Бессемера

Дела Антона Бессемера понемногу стали поправляться. Вот уже несколько лет прожито в Лондоне, но политические события снова вносят перемену в его жизнь, на этот раз, правда, совсем не такую печальную, как парижское разорение.

Нельзя спокойно жить в Лондоне даже незаметному граверу и ювелиру, когда на континенте бушуют наполеоновские войны, когда старая колониальная империя — Франция сводит последние счеты вековой борьбы с более молодым хищником — Англией. Одну за другой громит Наполеон организуемые на английское золото армии континентальных держав, но, чтобы кончить борьбу, нужно нанести удар по самому притону мировых пиратов-торгашей. Десант в Англию — одно из неотступных желаний Наполеона, и не раз Англия и в особенности Лондон переживают тревожные дни в ожидании французского нашествия.

В начале 1805 года эти опасения, казалось, могли осуществиться. Огромная флотилия транспортов была сосредоточена в Булони для переброски десанта. В Лондоне началась паника, и только разгром французского флота Нельсоном при Трафальгаре избавил Англию от нашествия Наполеоновской армии.

Паника на бирже, приостановка Английским банком размена банкнот на золото тотчас же напомнили Антону Бессемеру дни его парижского пребывания и воображение быстро нарисовало очень мрачные картины. Наученный горьким опытом с французскими «ассигнатами», он повидимому не пожелал снова оказаться обладателем обесцененных бумажек и поспешил найти своим деньгам более прочное помещение.

Срочно собирает он все деньги, какие может получить от своих заказчиков, прикладывает и кое-какие сбережения и покупает небольшое имение в деревне Чарлтон около города Гитчина в графстве Гертфордширском. Вот куда хочет укрыться от житейских бурь Антон Бессемер.

На редкой карте помечена деревня Чарлтон и ничем особо непримечателен городок Гитчин.

В старой церкви его висит картина знаменитого фламандского художника Рубенса — знатоки впрочем не все верят в ее подлинность, — а в корпусе богадельни сохранились остатки стен старого женского монастыря XIV века. Вот и вся историческая романтика городка.