Читаем Беседа Солженицына с Витторио Страда онлайн бесплатно
Беседа Солженицына с Витторио Страда
Александр Исаевич Солженицын , Витторио Страда
Документальная литература / ПублицистикаБеседа была снята на киноплёнку в доме писателя в Троице-Лыкове для демонстрации на симпозиуме христианской молодёжи в итальянском городе Пенно. Русский текст впервые напечатан в томе избранной публицистики А. Солженицына («На возврате дыхания». М.: Вагриус, 2004).
Да, действительно, в XX веке России выпала незаурядная роль. Как Вы правильно сказали: её участие в революции, сыгравшей огромную роль в истории XX века. Во-первых, тем розовым туманом, который она напустила для всех передовых умов Земли: казалось, что начинается эра рая на Земле — то, к чему человечество стремилось. Во-вторых, своим вкладом во Вторую Мировую войну. Россия потеряла 27 миллионов человек в той войне. Этот вклад решил исход Второй войны; и тот образ жизни, который сегодня на планете установился, он, собственно, обеспечен вот этой огромной российской жертвой.
Но культура, как ни парадоксально, продолжала ярко развиваться даже и в жестоких советских условиях, только о ней многие не знали или узнавали слишком поздно. Я считаю, что несколько российских нобелевских лауреатов но литературе пропущено в этом веке лишь благодаря тому, что знакомство с их творчеством возникало или после их смерти, или почти уже при смерти. Культура развивалась, потому что она творчески продолжала традиции, идущие из предыдущего столетия. Она развивалась несмотря на давление сверху и дала много очень ярких имён.
Да, теперь, в результате социального и нравственного крушения, которое мы потерпели на рубеже 90-х годов, пострадала вся жизнь в стране, и пострадала жестоко культура, сейчас у нас в культуре, действительно, большой упадок. Это замечание я не распространю на все виды культуры. Например, считаю, что в музыке, в музыкальном исполнительстве мы никак не упали и сейчас. Но во многих других видах творчества культура — да, ушла в глубины России, она отступила в области, в регионы, она теплится там, ещё не подверженная общему краху, и, может быть, в ней накопляются те плацдармы, которые дадут возможности культуре восстать. Я в это очень верю.
Нет, моя оценка коммунистического режима нисколько не смягчилась. Увы, он сыграл роль и при своём конце, — в том губительном движении, которое началось вослед ему.
Лично в моём случае: я ещё с детства имел воспитание православное; и, кроме того, ясно ориентированное относительно этого режима. И так я держался лет до шестнадцати. А вот лет с семна дцати-восемнадцати увлёкся диалектическим материализмом, всеми марксистскими этими идеями, поверил в них. Однако с некоторыми исключениями. Во-первых, я никогда не разделял восхищения Сталиным, всегда относился к нему резко отрицательно. Во-вторых, изучая, скажем, «Диалектику природы» Энгельса, я не очаровывался его замечаниями о естественных науках или о математике, с иронической улыбкой их воспринимал. Вот эта «недоработка» в советском идеале, она и сказалась: собственно, рано или поздно я должен был сесть. А когда я попал в тюрьму, в 26 лет, то уже за один год я действительно полностью очистился ото всего марксистского, потому что я в тюрьмах пытался спорить и всё время был бит, всё время мне не хватало аргументов. Так меня тюрьма перевоспитала, и уже с 27 лет я имел отчётливое представление — то, с которым прошёл жизнь, с которым написал все свои произведения.
Мои сокамерники. Я узнал от них такое обилие фактов и аргументов, которые в своей молодой жизни пропустил.
Тут несколько вопросов, разрешите я по очереди буду отвечать.
Не секрет, что вообще в мире христианская религия испытала за последние столетие-два сильный ущерб, ослабление. Это мировой процесс, но в Советском Союзе он сопровождался кровавыми событиями. До революции наша православная Церковь тоже развивалась в какой-то мере ущербно, оттого что была подчинена государству, ещё с Петра. Это ограничивало её духовные возможности. Наш образованный слой уже в течение XIX века весь откинулся, отслонился от религии. Но и в нашем простонародьи, которое оставалось свято верующим ещё и весь xix век, — уже на рубеже XIX-XX веков в нём начало проявляться такое, что ли, атеистическое хулиганство, в деревнях даже глухих, которое подготавливало кадры для близкой уже революции. Так что к моменту революции 17-го года наша религия уже пришла подорванной. А большевики ударили по православию, по священству, ударили так, что если не 90% священников уничтожили, ну так 85. Храмов закрыли 90% или 95. Началась полоса жестокого насильственного атеизма. Насильственного — для среднего возраста, но впитываемого молодёжью, а годы-то шли, десятилетия, и молодёжь стала средним возрастом, и атеизм стал уже во многом овладевать страной.
Религия православная отступала, по возрасту своих верующих, и опять-таки отступала от центра в глубины страны, в тихие углы. Такова ситуация, собственно, и сейчас. Сейчас у нас… я бы не осмелился повторить так, как раньше говорили о России, — христианский народ. Нет, уже не могу сказать. Христианство, православие ушло в отдельные сохранившиеся общины, в отдельные семьи, в отдельные очаги веры, в отдельные монастыри, но оно не составляет единой христианской действенности, оно не может решительно повлиять на ход мыслей и событий в стране. А Русская православная церковь — испытав жестокое крушение, как я сказал, чуть ли не 90% священников было в своё время уничтожено, — она, конечно, с огромным трудом поднималась и ещё поднимается из этого разгрома. Её естественным движением было восстанавливать здания, храмы, монастыри — это было естественно, но боюсь, что она не успела уследить за ходом процесса, отстала от процесса, и сейчас отстаёт, потому что процесс духовный, да и бытийный, — он не замирает, он движется, и одним восстановлением материальной стороны Церкви нельзя ограничиться.
Видите, мучеников у нас, страдальцев за веру, — десятки тысяч. Гибель их, начиная с митрополита Владимира, началась ещё в конце 17-го года, задолго до расправы с царской семьёй. И никто о митрополите Владимире не поднимал разговора, и о множестве уничтоженных других священников и монахов. Потом — и расстрел митрополита Вениамина… А канонизация царской семьи у меня лично как человека, много занимавшегося историей России, встречает противодействие вот в каком отношении. Ведь канонизация царской семьи — происходит не в равномерном ряду десятков тысяч погубленных, она выделяет царскую семью на первостепенное место. Я, проработав над историей революции 50 лет, с огорчением убедился, что Государь Николай II хотя и был несомненно редкий пример христианина на троне, но он же был первый и основной виновник всего, как рухнуло в России, главный виновник. Он многое сделал для падения России до 1905 года, из этой пропасти спас его Столыпин. Но он ещё следующие 11 лет, до 17-го года, снова всё упустил, и в самом 17-м году совершил непростительные личные и государственные ошибки, приведшие потом к массовым людским гибелям. Поэтому меня коробит, что выделяется его роль едва ли не как первомученика, первострадальца и главы сонма святых. Поспешный жест. Да, святых мы заслужили многих, и далеко ещё не всех открыли. А в отношении царской
Переходя к диалогу между православной и католической Церковью, скажу: величайшая беда христианства — раскол Церкви на Западную и Восточную. Если мерить тысячелетиями, то христианство было едино лишь одно тысячелетие, а вот второе — уже раскол, что и сказалось на всём ходе Истории. Это большая беда. Поэтому диалог между католичеством и православием жизненно нужен, духовно нужен, это конечно. Но в диалоге этом не должно быть как бы надменного перевеса какой-нибудь стороны над другой и желания проводить миссионерство на территории другой. Вот это нельзя. Когда я виделся с Папой Иоанном Павлом II, я как раз напомнил ему такую историю, я вам вкратце её повторю. В 1922 году, в момент наибольшего жестокого разгрома православия в СССР, когда сажали митрополитов, когда травили церковь, кто-то в католической церкви понял так, что это кара Божья православию за отступничество, и в 22-м году, в эти самые месяцы разгула, травли православной церкви, кардинал Гаспари встретился в Генуе с наркомом иностранных дел Чичериным и повёл переговоры о том, чтобы предоставить католической церкви льготы в СССР. То есть он имел наивность думать, что большевизм — только против православия, а католичество будут сохранять. И на этом не кончилось. В 26-28-м годах прелат Мишель Дербиньи дважды ездил в Москву — готовить конкордат между католической церковью и большевизмом, — продолжение тех же иллюзий. Когда я напомнил об этом Папе, он грустно кивнул и сказал: это были заблуждения отдельных иерархов. — Что касается Папы, я неоднократно высказывал своё восхищение этой личностью, его образом, я рад, что мне пришлось с ним познакомиться, беседовать. Восхищаюсь им и считаю, что вся его эра для католической церкви и вообще для всего мира — огромное счастье. Желаю ему здоровья и долголетия.
