Читаем Берущий ветром (СИ) онлайн бесплатно
Берущий ветром (СИ)
И есть у нас только две великие силы, и они здесь во всем и повсюду, и так они пронизывают нас, так наполняют, так зовут за собой, так подталкивают, что буквально никто не может противиться такому напору, и потому все здесь попадает к ним в бесконечный, безнадежный, злой н ичем не искупляемый плен , что по сути своей ближе уже и к вечному рабству . И вот почему от самого начала и основ в се у нас и всегда разделяется ровно на две половины , а разделившись разбегается на противуположные стороны н егодуя и сильно злобясь на супротивное к себе.
ФантастикаAnnotation
Лапин Андрей
Глава 398, стр. 4008)
Лапин Андрей
Берущий ветром
Берущий ветром
и
о
т
ч
и
Впрочем, в иных местностях бывает и хуже, гораздо
Из сочинения князя Донсцкого "Новая Даль и Ветхая Старь. Гости Гостей"
(Том II "Окончания Пиров и Концы",
Глава 398, стр. 4008)
"Гнедой да каурый"
Прогонная ямщицкая песня.
Запряженный восьмериком отборных почтовых лошадей дилижанс мчался через ночной лес с громким топотом, ритмичным поскрипыванием сложной рессорной подвески, конскими всхрапами да редкими вскриками одного из двух прогонных ямщиков. Второй сменный возница стоял на откидных запятках и, уронив голову на скрещенные по-особому, по-ямщицки, натруженные тяжелыми вожжами руки, отдыхал после резвого дневного прогона.
Дилижанс шел неровно, то замедляясь, то ускоряясь потому, что передние его фонари горели совсем тускло (правый так и вовсе вроде бы не горел), а полная летняя луна то появлялась, то скрывалась за тучами и тогда вокруг наступала такая густая темень, что управляющий экипажем ямщик опасался расшибить его об слишком толстое придорожное дерево или на всем скаку завалить на бок и потому постоянно придерживал лошадей. Да еще и ужасная ночная духота мешала ему сосредоточится на управлении дилижансом как следует и все это вместе вызывало в ямщицкой душе сильное опасение за сохранность вверенного ему транспортного средства, здоровье восьмерых лошадей и двух прогонных проезжих.
Да и как ему было не опасаться? Проезжих в этот раз у него было только двое, но зато таких важных и значительных с виду господ, каких возить ему и раньше доводилось редко, а если быть честным перед своей же ямщицкой совестью, то и вообще никогда. Важного человека отличишь сразу, это тебе не какой-нибудь уездный писарь с черными от вечных чернил пальцами или заплывший салом оптовый откупщик с волостной конной ярманки. Вон - на позапрошлой станции сунулся было к ним в кэбину какой-то лохматый, весь в серебряных серьгах да золотых кольцах, купчина, а ему с таким чувством и так сурово сказали оттудова "пошел вон", что бедняга и слова в ответ вымолвить не сподобился, а тут же исчез куда-то вместе со всеми своими серьгами, кольцами да баулами, будто растаял в тяжелом и пыльном воздухе. Это же надо было так по особенному и с таким чувством сказать ему "пошел вон". И, вот ведь умеют важные господа так сказать, что и отвечать на это никому не захочется, а не то что там - спорить с ними, возражать там, или еще что. Умеют.
Ямщик перевозил за свою жизнь не мало самого разного народу, в том числе и множество самых разных господ - и важных, и не очень, и совсем не важных, но таких, как в этот раз возить ему еще не доводилось ни разу. Таких важных проезжих людей вез этот конкретный ямщик чуть ли не в первый раз за свою не короткую в целом ямщицкую жизнь, да и у его напарника такая вот поездка выдалась впервые, хотя и он, тот - второй, что сейчас чутко дремал на запятках, передыхал дневную скачку тревожным отдыхом опытного возницы, был весьма искушенным в своем ремесле человеком, и он тоже гонял дилижансы по этому тракту уж не первый и не второй пяток лет.
А сколько их, таких вот прогонных пятков наберется в недолгой и тревожной ямщицкой жизни? Тряска на облучке, тревожный сон на запятках (да разве ж это сон, в самом деле?), тяжеленные ведра с водою на каждой станции или промежуточной остановке, да и мешки с овсом не легче этих проклятых ведер, да водка-водочка распроклятая, да драка пьяная, с засапожными ножичками или тяжеленным дрючьем в мускулистых ямщицких руках, да скверная, вечно недожаренная, а то и пережаренная селедка в придорожных грязных трактирах, да до того залапанные и затасканные трактирные девки с непонятно какой заразой в нутрях, что на них и смотреть бывает тошно, а не то что кувыркаться с ними на сеновалах или в верхних трактирных комнатах с клопами да тараканами на пол-ладони. Все эти прелести вечной прогонной жизни быстро сводят любого ямщика в раннюю бессовестную могилу.
И это еще хорошо, если смотритель роковой, крайней в недолгой ямщицкой жизни почтовой станции окажется человеком сочувственным, если он сам будет из бывших прогонных, и в таком счастливом случае тело отъездившего свое ямщика как-нибудь, предварительно закатав его в совсем уж ветхую конскую попону поплотнее, и притом достаточно быстро доставят на его родную почтовую станцию и отдадут безутешной теперь уже навеки его женке, что рыдая во весь голос над отъездившим свое бедолагой и поливая его последнюю, несущую прогорклым конским потом плащаницу обильными слезами, готовится к враз подступившей непростой своей дальнейшей жизни впроголодь и впрохолодь.
И хорошо тогда, если нету у того несчастного ямщика детишек или есть их совсем немного. А если есть и притом много? Что тогда его бедной женке делать?
А не то, так и закопают где-нибудь на обочине этого вот распроклятого, избитого тысячами частных и казенных подков, почтового тракта. И захудалого провиденциального авгура не позовут к той придорожной последней постеле несчастного труженика дорог, и Славу Провиденсу над безымянною, чернеющею свежей землею ямой, не споют - пусть, мол, гниет дубленая ямщицкая шкура как себе хочет, знаем мы ихнего забубенного брата. Им все одно - от чего, где и как помирать, на какой обочине спать вечным покойным сном. Им все едино.
Приблизительно так размышлял ямщик, что сидел сейчас за тяжелыми восьмерными вожжами, а еще он думал о том, какая же это дрянь - новейшая попарная запряжка восьмериком. А все от этих проклятых новин, пусть они будут неладны вместе со своими завидющими юропами и туды их хитрющими, жадными до всего на свете иглиями, провалится бы им всем вместе прямо под землю, или в тягучем болоте им бы всем сгинуть, а не мучить и не истязать по всему белому свету своими проклятыми новинами и без того намученных и натруженных людей. Вот совсем же еще недавно гонял он с напарником шестерики с запряжкой по трое в ряд и это было - дело. Едешь и не нарадуешься, что днем, что ночью, а ход-то у экипажа какой плавный да ровный. Эх.
И какая бы ни была луна, и как бы не горели передние фонари, а згу передней тройки шестерика было всегда хорошо видать с высокого ямщицкого сиденья. А теперь вот на тебе - поди, попробуй рассмотреть згу передней двойки этого распроклятого восьмерика. Чуть стемнело и все - уж не видно никакой зги, ни даже крупов двух передних лошадок не видно. И как тут, скажи ты на милость, править как следует - точно по ямщицкому дорожному уложению и всем прочим дорожным ынструкциям? Как их после этого не нарушить? Особенно если выпало тебе гнать дилижанс безлунной ночью и через лес?
Хорошо хоть лес не дубовый, а вроде сосняк, да все равно. Оно конечно, при нормальных повозочных фонарях все было бы ничего, да кто ж тебе даст на заправку фитилей хорошего масла? Воры смотрители на повозочные фонари отпускают всегда самую отборную дрянь и езжай с нею, голубчик, как себе хочешь. Оно бывает, что эта дрянь и не горит вовсе, лишь тлеет слабо, и на фитильное масло даже не похожа, а только забивает собою выпускной стакан фитиля какой-то вонючей липкой смолой, и ее, дрянь эту, уже ничем оттудова не вычистишь. Так и едешь ночью втемную, рискуя расшибить и себя и прогонных проезжих в мелкие дребезги, а все от воровства станционных смотрителей. Вот и приходится придерживать лошадиный разбег, да раскрывать ночью глаза пошире. И это еще хорошо, что дождя нету.
Ямщик сплюнул на левую сторону, стукнул три раза костяшками по передней поперечине и утер губы рукавом старого, но еще крепкого форменного зипунчика. Хоть день, хоть ночь, а пыль из-под шестнадцати пар конских копыт летит прямо в харю будь здоров, забивает и горло и ноздри, хоть тряпкой лицо обматывай, так ведь лето, жара, дышать до того тяжело, что сил нету. Да и где ты ее сейчас возьмешь - тряпку чистую, раньше нужно было подумать об этом. И кто ж знал, что дождя целую неделю не будет? Никто не знал.
Оно бы сейчас хорошо на правого пристяжного из передней двойки посадить напарника верхом и тогда все было бы как надо, и по казенной ынструкции к почтовому восьмерику так вроде и надобно было сделать, да жалко его - до того умаялся сердешный малый, что страшно на него смотреть, так он нынче расстарался перед господами проезжими, так гнал весь день. Думал, что алтыном его уважут, и зря. Уж ямщик разбирался в таких вещах. Если б хотели, уже бы давно уважили, ведь второй день скачут-то. Не-е-ет эти не из таких, зря, выходит, старался парень. Хоть бы он ненароком не рассупонил безопасный ремень и с запяток не свалился на повороте, нужно будет еще и за ним приглядывать, чтобы как-нибудь его не уронить с запяток, не потерять в лесу. Оно, конечно, парный его парень крепкий, хоть и свалится, так ничего - проспится и придет пешком на ближайшую станцию, а все равно - надо бы приглядеть, справному ямщику товарищей своих терять по ночам, да еще прямо на тракте не годится никак.
Ну, ничего, с Провиденса помощью доедем, не в первый раз. Как-нибудь.
Да с этими важными господами, подумалось ямщику, и всегда так - намаешься с ними за один прогон по тракту, как за целый месяц с простыми. С простыми оно ведь как - ночью намотал вожжи на подножку и ложись дрыхнуть вдоль переднего сиденья или, если дорога гладкая да нету ветра, да дождя тоже нету, так можно и на крышу свернутую попонку кинуть, и лежи там за милую душу всю ночь вон хоть и с попутной плечевой девкой. Умные лошадки сами по дороге тихонько идут себе куда надо и - всем хорошо. А могут и остановиться свежей придорожной травки пощипать хоть и до утра, беды в том особой нет. Простой проезжий, он и слова своему ямщику никогда не скажет, ему лишь бы доехать куда там ему надо в полной целости, а как - это уже не ему решать и он, этот простой, так все себе и представляет.
А вот с важными господами не так. Им хоть день, хоть ночь, а попробуй сбавить ход. Враз кулачищами своими дородными, белыми, не ведающими тяжкой работы, обработают твою душу и сразу по всему крупу, им такая нечаянная дорожная разминка только в радость. Бьют не смотрят - куда и сколько раз, молотят, что твоими иглицкими молотилками по ржаному снопу. И это еще хорошо, если так вот все обойдется. А то ведь могут на следующей станции распорядиться посечь по высшему разряду, хоть за транспортное и не положено по высшему разряду сечь, да им ведь все равно. Им лишь бы гонор свой показать. Тогда целый месяц с лавки не слезешь. Будешь лежать на ней в задней комнате какого-нибудь питейного зала или на притактирной конюшне прямо на прошлогоднем сене, мучиться и завывать от болей по всей спине, давиться слезами и дешевой вонючей водкой, а важных и спесивых господ помчит дальше другой бедняга. Ямщик снова сплюнул на сторону и еще раз утерся влажным и грязным уже рукавом.
И спрашивается - почему бы это важным господам не ездить в своих экипажах? И охота им трястись в дилижансах общего пользования, своя карета, она ведь завсегда лучше оборудована и с натасканными на разные случаи холуями на запятках оно ведь для гонора в самый раз, да и вообще - так всем лучше, но ведь нет. Прутся они куда-то на простых дилижансах, понимаешь ты.
Ямщик хотел еще сплюнуть, но в пересохшем рту не нашлось уже на это слюны, и он потянулся за большой бутылью зеленого стекла - промочить и прочистить горло. А в бутыли-то у него была и не совсем обычная сырая вода, а кое-что получше. После пары глубоких глотков ему сразу сделалось как-то легче и даже веселее что ли ехать. Да еще сразу подумалось, что проезжие господа ему в этот раз попались вроде бы ничего, довольно смирные, хоть и важные с виду. Вот только что-то свет в салоне долго не гасят. Неужто людям до сих пор спать не хочется?
Ямщик все же сплюнул на сторону, потом чихнул, глубоко и сладко зевнул и только потом уже как следует протер влажным рукавом покрытое подкопытною тяжелой пылью лицо.
***
- Как это - ромейский империал погиб от рабства?- удивленно вращая желтыми полусонными глазами и уже в третий раз подряд вопрошал своего соседа Прохор Патроклович Ошуба, богатейший сабельный барон из неродовитых.- Да как же так может быть? Ведь рабы - это хорошо для хозяйства. Очень хорошо. И чем их больше, тем лучше для любого, даже самого захудалого империала. Я это так понимаю.
