Читаем Бермудский Робинзон онлайн бесплатно

Валторна и Рояль

В тумане угасающей зари

Чуть только звезды зажигает небо

На берегу близ пены волн морских

На piano, doltche заиграл рояль,

валторна pianissimo запела.

Прибоя шум совсем не в силах был,

Как ни старался заглушить их серенаду.

Два голоса в единый мир слились,

С воодушевленьем двигаясь к экстазу.

Сквозь эхо гор чувств музыка лилась,

И мудрый, одинокий ветер странствий,

Внимая пенью, слушая тембра,

Вдыхал всей грудью тонкие нюансы.

А серенада вмиг переросла

В великий гимн любви и оду

пылкой страсти,

Как птицы трепетали голосов сердца,

Переполняя души лирой счастья.

В ночную высь летел творцов сонет,

В храм божий возносились звуки песни,

Лицо угрюмых скал в морщинах тысяч лет

Преобразилось от мелодии чудесной.

Все замерло вокруг в смиренном упоенье,

Луна дарила им свой мягкий нежный свет.

Кто смог бы в эту ночь

предугадать затмение?

Знамение судьбы, пророков злых завет.

Внезапно быстро потемнело море,

И грудой туч с планет неведомых ветра

Как будто бы из —под земли шагнули,

Низвергнув молний рой, порвавших в

клочья небеса.

Но музыка влюбленных не смолкала.

Она, подобно яркому лучу,

Раскаты грома медью прорезала,

Оркестром forte уносясь во тьму.

С минутой каждой ужас приближался;

Окутанные страха пеленой,

Утесы морщились, а шторм

лишь наслаждался,

О берег бившись ядовитою волной.

Всю ночь стихия урагана бушевала,

Обрушив гнев, выл диким зверем он,

Лишь звезды слышали, как

песня умолкала,

Как рвались струны, издавая слабый стон.

О, страшный миг! О, солнца первые лучи!

С ночной прохлады сняв последние вуали,

Увидела земля, как на песке в

незыблемой дали

Валторна и Рояль безжизненно лежали.

1990 г.

"

Здравствуй,любимая. Я кланяюсь тебствую её тепло. Это – счастье!

Январь 1991год

"От первого лица или то, что есть..

(незаконченная поэма)

I-ая часть

Что хочу? Что ищу? Растоптан весь

Бессонницей, сукой,

Беззубо шамкаю. Дайте естьесть!,

Вы – обвисшие дряхлой скукойскукой.

Меня, сегодняшнего, будете сравнивать,

По кому крещусь и чьим шагом иду,

А мне и плевать на вас, мне от

Бога прощенье,

Мне сердце измерило рифму мою.

Не вашим умом в плагиаты записывать

Мне дюжею массу пророческих слов,

Мне песня его стала верой крестителя,

Мой слух, изорвав канонадой томов.

Как матерь младенца, я каждую букву

Вынашивал в чреве лирических сот,

Чтобы потом мог собрать вдохновенно

Весь их нектар, словно мед пчеловод.

И мне счастье не в том, чтоб из

зубов вытаскивать

Романтиков, классиков и прочих слушать.

Гудок паровозный мои вывернул уши так,

Что запела грязь из прокисших луж.

Долго пела, кляксами капая

На плащи прохожих глухонемых,

Не выдерживал ливень, крикнул ей:

– «Дура!»

Я замер от боли, слезу уронив.

Что же, быть может и прав он,

Но да не тот дурак, кого не слушают.

И вдруг звонок…

Встал я сонный, взволнованный,

Рукою дрожащей включил ночник.

-Кто?, говорю,

–"Это-я,милый,слышишь?

Сжалось сердце в нервный комок,

Голос твой Изо всех миллионов

Я не с одним бы спутать не смог.

Щелкнул замок, и дверь будто штормом

Вышибло настежь, что петли в кровь…

Значит так нужно, пусть идущие мимо

слушают —

Сегодня плачет сама любовь!

II

Предстала ты холодная, мокрая,

Шмыгая носом простывших ролей,

Сапожки что-то квакали по-лягушачьи,

А с ресниц стекала муть прожитых дней.

Сбросила сырость легко, точно бабочка,

Расправила волосы, я рот свой раскрыл …

– Молчи, молчи. Ты видел? Смотри,

Сегодня все звезды зажигают небо,

Сегодня птицы поют в ночи!

Застыв в исступлении с

цепенеющим взглядом,

Дар потерял, что выжать никак:

– Не было дня, когда сердцем не верил,

Не знаю ту ночь, чтоб душою не ждал.

И всё же – слова! Не к чему выВыей оени сейчас,

Есть изумруды дороже вас…

Вы сотканы золотом, журчите ручьем,

Песней поёте, но и жжете огнем.

А я ж жемчужные россыпи

Выставил на карту против вас,

Тихие, мягкие слёзы

Из опущенных хрустальных глаз.

Вспыхнула память, запылала пожарищем,

Растаяли сгустки замерзших морщин,

Из разбитых сердец, глубочайшей

их впадины

Поднялся на трон всех любвей исполин.

Ты шею распухшую нежными ручками

Обвила, прижалась ко мне как

ккак душистый букет,

И, кажется, вечность язык жадно слизывал

Сладкую горечь растраченных лет.

Забудем про всё, мой любимый,

единственный,

Возьми меня всю навсегда, навсегда.

И впившись клещом в твои губы неистово,

Я понял тогда – ты до гроба одна…

Забытым вальсом закружились ноги,

Зарыдали скрипки, и повелели Боги:

– Теперь Ваше время! Затеплите свечи,

телами измерьте душ раненых течи.

III

И вот, как в первый раз: все так же робко,

Стыдливо обнажал твой легкий шелк

Наряд души прекрасный и узорный,

Где сердцу дорог каждый уголок.

Чудесный запах неисцветшей, дивной кожи

Пленил мой разум он в свое святое ложе,

И словно сладким хмелем упоенный,

Я пал к груди твоей, коленопреклоненный.

И долго, долго, счастьем уповая,

Был восхищен нагой твоею – Раем,

Безудержною страстию лаская

Соски твои – мягки как свежий хлеб.

Твой взгляд один мне был во

всем признанием,

Твой спелый вздох мне был на все ответ.

Когда же чаша, переполнившись

томлением

Агонии земной, стремленьем естества,

Ты трепетной руки прикосновеньем

Взяла, вобрав в себя с воодушевленьем,

Все то, что было мне от рождества.

И полились божественные звуки

В стенаниях тел, и радость невпопад

Несла в себе все горести разлуки,

Слезой растаяв у тебя в глазах.

– Еще! Еще! Да, вот он миг, блаженный,

Из града содраганий неземных.

И закипела в жилах кровь от наслаждения,

Слились тела, и души их сплелись.

P.S.

Не по душе мне слух лелеять лирой,

В нем отголоски прошлого кумиров…

А все же нищие мы словом их потомки,

Там где наш взор, там лишь одни обломки.

Наверно потому ты – ангел музы —

Ко мне явился с дырками на пузе.

Ты думаешь, что мой язык шершавый

Способен залечить твои больные раны?

Уж поздно поднимать с останков пепелища

За грех мне отсеченные ручищи.

Когда б я мог своим истлевшим телом,

Воспряли б духом за земным пределом,

Великих мастеров без покаяния души

Стотысячных «спасибо» влив мне в уши.

IV

А ты смотрела на меня.

Так верно, преданно смотрела.

Скатились слезы по щекам,

Свеча небрежно догорела.

Через открытое окно

Луна явилась с поцелуем:

– Благодарю за ночь любви,

За истинную, за святую!

Ты бережно прижав к груди

Мою мозолистую руку,

Сказала ласково: – Прочти!

О том, чем жил, о том, что думал.

Но где же взять слова такие,

Чтоб вылить эту злую муку?

Ты повторила: -Ну прочти!

Быть может, чем-то помогу я?

И пожелтевшую тетрадь,

Ту, что пылилась за портретом,

Достав, вручила мне как флаг,

Как нумизмату редкую монету.

V

(из тетради)

Послушайте, ведь если каждому дать хоть

по капле святого

И положить в карман всего одно лишь

человечье слово,

Художник вышвырнул бы из палитры

Всю гадость мрачных красок, и пюпитры

Известных и безвестных музыкантов

Не знали б места под ключом

для диссонансов.

Но кто ж виной тому, что в знойной и

скупой пустыне

Нет места для дождя? Как раньше,

и поныне…

Ужель так обречен тот вечный странник,

Томимый грустию несчастливый

изгнанник,

С рождения привыкший поклоняться лишь

идолам,

Но совестью терзаться, что будет,

Еще будет в этом мире

Частица счастья, и любви, и мира.

Виной тому – он сам с прорезом узким

Для глаз своих больших, как у моллюска,

Богами наделенный редким даром —

Молчаньем драгоценным или паром,

Которым, изрыгая даже шутку,

Уж обречен одним мгновеньем жутким

Под солнечным лучом бесследно сгинуть

И навсегда свой край родной

душой покинуть.

VI

Опять я груб, не от того, что в жизни грубый,

Опять седой, не потому, что сердцем стар,

Пусть заскрежещут вспухших нерв больные

зубы,

Когда в рожденьи припаду к твоим ногам.

Взмолив тебя беззвучными губами

О верности безмолвным языком,

Я вылижу остроконечья лживый камень,

Всем существом своим упавупав перед

д алтарем.

И, разрывая в клочья жизни славу,

Я над могилой своего отца

Спрошу лишь об одном в тот час стоглавый,

Покорно ждав последнего конца:

– В чем сила и могущество горения,

Зажженного клешнями Сатаны,

Пожарища великого сожжения,

Тобою созданного берега Земли?

1992

"Столице!"

Златокудрая столица – Москва!

Великолепие!

Вонючим потом верблюжьих улиц

Украшено сегодня твое бессмертие.

В твои бы руки, сканью шитые,

Звериный оскал зажать!

Лихое человечество!

Видишь? Опять Арбат неделю небритый

С неумытым Кузнецким поют Отечество.

Плевками закисла булыжников улица,

– Снимай всех каменных!

Могучее племя…

Кого бы еще сожрать? Давайте поищем,

А кто вон тот рыжий?

Уж не внебрачный ли потомок гения?

Прут косяками газетные в рамках:

– Пожалуйста, факс, а вот еще телекс!

Желаете? Завтра аукцион!

Кипит валюта, как бурный Терек.

Заныл синячок:

– Компресс бы из водочки…

Покруче доллара в ликующем рынке!

– Кушать просят кооперативные лодочки,

мне бы еще, если можно, пожалуйста,

баночку кильки…

Высосал день грохот проспектов,

Вечер ссутулился. В кабак бы,

что ли?

А потом и в бордель на всю ночь с любою.

Деревянненьких этак за море!

Эх, может, дать объявление

Любителям группового секса?

Тьфу ты!

Снова язык погряз в междометьях,

С какой-то бранью про «это» место!

Хотите? Кораблик бумажный

Пущу по Москве-реке из трещины сердца

Или нет, лучше заржу, как чумная кобыла

Объевшись беляного сенца…

А в воскресенье встану чуть свет,

Плевать, что не похмелившись

Поспеть бы к заутрене, взяв с собою грехов

мешков шесть,

И с преданным видом Отцу помолившись,

Забросить удочку в пивную банку,

Обнюхав под селедкой какую-либо прессу

Дури курнуть и зависнуть в туман

Бисквитного тортика из прогнившего теста.

1992

"Вроде письма"

Вроде письма

Сказать тебе, но что? Что сердцем

выпит день,

Унылый, серый, хмурый и печальный,

Сказать, что ждал и то, что жду сейчас,

Искусанный тоскою привокзальной.

Нелепо, правда? Глупо и смешно,

Сжевал и выплюнул мою надежду случай.

Я помню ливень хохотал в раскрытое окно,

Злой радостью дождинок мучив душу.

Ушла ты безответно, безвозвратно,

Забыв на столике любви немую розу,

Оставив пустоту и сигаретный дым,

В котором задохнулись дум слепые грезы.

Спросить тебя, о чем? С кем ты теперь

и где?

Хотя уже все это в общем-то неважно.

Я выпью за двоих граненую печаль,

И, закусив соленым

огурцом воспоминанья,

Желаньем счастья преисполню мрак души:

«Всех благ тебе, мой нежный

друг, вчерашний!»

Когда-нибудь вдруг вспомнив обо мне,

Ты скажешь: «Он был поэтом, честным,

настоящим!»

1992

Октябрьская скучность

(Преамбула и сущность)

Преамбула

Пусть слякоть и дождь, пусть холод и ветер,

Пусть мокрым плечом навалившийся

вечер …

Пусть туманность ресниц от все

жравшей возни

Рвут на части бегущей рекламы огни.

От зачерствевших дум тех, что злобой

застыв …

От множимой пытки полуденной ноши

Одна безысходность – в кабацкий залив,

В гавань крепких напитков якоря

свои брошу.

Сущность

В прозрачной полутьме в кисель

размякших лиц,

Где пьяный шум речей на

сигаретных стержнях,

Окутанный чумой лосиновых цариц,

Я окунал свой взгляд, искав

знакомых прежних…

Кто сердцем одинок, тот до костей знаком

С немой печалью глаз лоснящихся

от водки.

Когда в душе червяк, а в горле терпкий ком,

Грусть тает лишь на миг в бокале

или стопке.

Я дик и чужд для публики столов,

И слишком пресн для грубого веселья

Мне тесен и убог мир сорванных голов —

Пустые дни пустого наслажденья.

Мне вымерена жизнь в страниц

густую даль,

Безмолвно гаснущих на пепельнице быта.

Как падающих звезд, всегда немного жаль,

Растрескавшихся строк под

грубостью гранита.

Кто – не поспел умом, кто —

восприятием прост,

Кто – просто ко всему в

спокойном равнодушии…

Есть сгустки слов таких, что не дано понять,

Их нужно чувствовать, закрыв глаза и уши!

За твердью острых фраз, громоздких

и крутых,

За монолитом навороченных сравнений

Сокрыта мякоть чувств, как слабой

птицы крик

Скрывает шум листвы в час

тягостных падений…

И вот – я здесь, чтоб пить и пить тоску,

Укутав взор табачным едким дымом.

За мутью тусклых ламп щемящему куску