Читаем Бери и помни онлайн бесплатно

У него есть повесть «Прости меня завтра», напечатанная уже после гибели и явившая нам еще одну трагедию горячего послевоенья (может быть, слово не совсем точное, но на мой взгляд, выражает, вернее имеет окрашенность неуюта, душевной растерянности), когда победители, постигшие кровавую науку атак и смертельных перебежек по чистому полю, не могли найти для себя места в миру, — метания эти часто дорого обходились и им, и их родным и близким, разрушались жизни, судьбы, и кровоточили сердца на развалинах домашнего, личного согласия и покоя.

Антон, герой «Прости меня завтра», так долго не может усмирить в себе пыл и жар победителя, что губит двух прекрасных женщин (жесткий драматизм, свойственный Чугунову, в этой повести особенно крут и безжалостен) — лишь мукой, лишь резкой переменой жизни, лишь деятельным раскаянием сможет Антон обрести свое достоинство и свою честь, — видимо, эта суровая мелодия книги подсказала и заголовок «Прости меня завтра», на мой вкус, несколько манерный, но тем не менее точно передающий смысл произошедшего в повести.

Можно было бы сказать, обращаясь к Чугунову, к его памяти: «Прости нас вчера», — ибо при жизни почти никто не знал его произведений, даже мы, профессиональные литераторы и критики, а знать следовало бы, ибо все они уже были написаны, как будто Чугунов знал, что времени отпущено крайне мало и он погибнет в автомобильной катастрофе тридцати пяти лет от роду. Следовало бы знать его повести при его жизни, ибо они талантливы и нужны нам на много лет вперед. В них бьется живое, пылкое сердце. Следовало бы знать хотя бы для того, чтобы сказать Чугунову: «Вы умеете писать рассказы, как мало кто сейчас умеет — без лишних слов и на высоком духовном напряжении».

Недавно, желая кое-что уточнить в биографии писателя, связался с его вдовой, Надеждой Алексеевной Чугуновой, живущей по-прежнему в Междуреченске Кемеровской области (какой чудесный рассказ есть у Чугунова — «Междуречснская новелла»!). Вдова сообщила, помимо прочих данных, что от Виктора остался роман, который он не успел отделать и отшлифовать. Я попросил прислать этот роман. Он называется «Бери и помни», и объем его около десяти печатных листов.

Шахтерский поселок Отвод, шестидесятые годы, неторопливый, рабочепосельский быт, вернее житье-бытье со свадьбами, семейными скандалами, добрососедством, с почти исчезнувшей теперь трудолюбивостью — короче, жизнь с шумом, гамом, так сказать, святая и грешная. В центре повествования — шахтерская семья Зыковых. Глава семьи — Федор Кузьмич, жена его —Дарья Ивановна, сыновья — Андрей, Илья и Владимир, дочь — Светлана, была в молодости у Федора Кузьмича приемная дочь Ирина, потом жизнь их развела, но к моменту повествования Ирина вернулась в родной Отвод, чтобы увязнуть в драматическом чувстве к Владимиру Зыкову, названому брату, но эта названость не победила любви. В романе подробно описано, как в шахтерском поселке ходят на выборы, как текут рабочие смены под землей, как соседствуют Зыковы с Расстатуревыми, чья дочь Нюська стала невесткой Федора Кузьмича, подробно описаны ворчливость и крутой педагогический дар главы семьи, как Дарья Ивановна печет блины, как звонкоголосая Наденька Фефелова влюбляется во Владимира, надеясь пересилить чувство Ирины, — роман полон  п о э з и и, незатейливости, будничности, что крайне трудно описать, ибо будничность приоткрывает свои прекрасные черты только истинному таланту, а беллетрист поразгонистее предпочитает аварии, смерти, необычайные события, чтобы заслонить тихую вечную грусть повседневности чрезвычайностью и чрезмерностью изображения.

Кажется, Теккерей говорил, что ему неинтересно, как люди работают, а интересно, как они живут, то есть жизнь включает работу, может быть, преимущественно работу, но не только ее, — вот в этом, назовем его теккереевским, смысле роман Чугунова замечателен. Кроме того, он создает портрет провинциальных шестидесятых годов, с их какою-то наивной созидательно-патриархальной мелодией, так, во всяком случае, воспринимаю их я и нашел то же ощущение в романе Чугунова.

Его герои — неуживчивые, одержимые люди, всегда живут крайним напряжением души: самозабвенно работают, самозабвенно любят, ненавидят, самозабвенно служат Родине.

Виктор Чугунов лежит в земле Междуреченска. Он сделал все, что успел. А успел он, как выясняется при чтении его книг, главное: создал свою интонацию, спел песню своим голосом.

Вячеслав ШУГАЕВ

Угольный торг совершался на пустыре.

— Что просишь, хозяин?

— Что дашь…

— Углишко-то не дюже ладный…

— Глаза разуй, чалдон.

Зыков-старший выгодно продал две угольные кучи и тут же, на торге, распил четверть водки, заедая репчатым луком и хлебом. Огромный, седой, шея в одно с конячьей головищей, он в радости трепал напарника Кульбякина, некрепкого, но красивого мужика, и допытывался, почему у того «закисшая морда». Кульбякин косил охмелелыми глазами и сжимал кулаки.

— Марьяша, дочь, спакостила, Евтеич… Хватились — девка на сносях… От кого — не сказывает, то ли сама не знает.

Тем же днем Зыков привел к напарнику сына Федьку и, как был во хмелю и задоре, сосватал за него разбухшую Марьяшу.

— Чей бычок ни прыгай, а теленочек все наш. — Зыков бил кулаком по столу, и Федор, нерослый, короткошеий, сидел в страхе.

Потом старик выпил уйму домашней настойки и ночью, заспорив с Кульбякиным, выдернул из земли воротные стояки, а к утру, исхаркавшись кровью, помер.

Неделю спустя к Зыковым пришла Марьяша. Федор вышел к ней за калитку и во все глаза смотрел на невесту, на ее матовые щеки, прикрытые от мороза шалью.

— Что, Федя? Как теперь? — спросила Марьяша.

Он разминал в ладони снег. У него от стыда горела уши.

— Зачем пришла?

— Сватали же. — Она опустилась на колени и ткнулась в его ноги лицом. — Прости, Федя… Возьми меня, пожалей… Что хошь делать буду…

Сыграли свадьбу. Молодых поселили в новом доме на Отводах. Ранним благовещеньем Марьяша разродилась чернявой дочкой Ириной.

— Вот и все, Федя… и грех мой весь, — сказала.

После родов Марьяша вовсе похорошела, стала гулять, восполняя недогуленное в девках, а под Новый год и совсем сбежала, оставив Федору хозяйство и грудную девчонку.

К Федору пришла мать:

— Куда суразиху девать думаешь?

Федор сидел у зыбки. Серые волосы комком падали на лоб. В доме пахло волглыми пеленками. Было сумрачно и печально.

— Куда девать? — он вздохнул и выпрямился. — На помойку не бросишь…

Прошло время, и Федор женился заново. Дарья, крупная в бедре и груди бабеха, спешно перевезла к Федору шмотье, сына Андрюху и взялась за хозяйство. Она не обижала Ирину, но не особенно и ластила. Что тут ни говори, а самой двадцать три — молода, издумалась по ладу и нежному мужику, как добрая коняга — с места и вскачь: понесла тем же месяцем.

Пока рожала Илью, наехавшая в город Марьяша выкрала Ирину.

Полгода убивался Федор Кузьмич, но время излечило рану, смирился.

Время наступило лихое, шумное, вторая половина тридцатых годов. Жизнь полегчала. К Федору перешла на жительство мать — бабка Зычиха. Дарья разохотилась, родила Володьку. И пошло все чередом — и ладом и не ладом: не как бог пошлет, а как сами вздумают. Одолели войну. Дарья Ивановна управлялась по хозяйству. После дочери Светки, последышка, совсем располнела, щеки — жаром, по зиме никакой обуви не знала: к соседям бегала босая. Федор Кузьмич работал на шахте взрывником, по праздникам цеплял медали «Шахтерская слава» и ходил Отводами кум королю, враскачку. Он погрузнел, с годами растерял волосы, на круглом лице потемнели губы, а шея напрочь вобралась в плечи.

Шахтные Отводы — на склоне горы. Рябит от накатанных домишек, сараев, бань. Улицы — вкривь и вкось, всякая по себе, нужную не сыскать. Зимой за домами и заборами копятся непролазные снега, а то и вовсе затянет снегом огороды, и тогда тропы ложатся напрямик, по усадьбам, от дома к дому, до магазина, до Маланьевой рощи, куда подходит городской трамвай.

Дом Зыковых большой — на сторону по четыре окна. В палисаднике на углу кривая береза подпирает электрические провода. С севера по крышу дом затянут снегом, с юга от двора веселый, открытый, с баней, высоким сараем и голубятней. Двор поделен штакетником, за штакетником обитые ветром яблони и крыжовник. На цепи кобелек, хвост — кренделем.

Зыковская семья на Отводах приметная.

Дарьин старшак Андрей, смолоду пакостник, прославился матырством. Из года в год до недавна тянулась за ним кличка Вражина. Учился плохо, сбегал из дома: то в Ташкент за веселой жизнью, то на Алтай. Веснушчатый, с материным носом-бирюлькой, он строчил заплывшими глазами, норовя спакостить. Бывало, увешивался кладбищенскими гнилушками и гонял до беспамятства мужиков. Или стучал в окно соседке бабке Опенкиной. Бабке мерещились привидения, старуха падала замертво и болела неделями. Андрюхе же все нипочем: к зиме сгонял во двор уйму собак и возил на них воду. Однажды, когда оттепель зачернила снег, поджег псам хвосты и смотрел, как носились по дворам огненные смерчи, пугая хозяев воем.

Правда, что рисовать, что играть на гитаре да песни петь равных ему не было.

Женился Андрей по дурости, рано. Взял соседскую Нюську Расстатуреву. Нюська была раскоса, родила двух раскосых девок. Андрей безотрывно мстил теще Расстатурихе:

— Ты мне за свою уродину деньги плати…

Расстатуриха замирала с открытым ртом, теребила прокушенное в девках ухо, а после до вечера ругалась с мужем:

— Через тебя все… И правда люди говорят — обезьянник. За Нюську тридцатку спрашивает, а за остальных по сколь? Их у тебя, дурака, двенадцать душ…

Андрей работал на шахте проходчиком. После армии учился в вечерней школе, пошел было на лад, рисовал да пел под гитару парням на зависть, но связался с бабенкой. Нюська, не будь дурой, выследила. Андрей смотрел на бабью драку и с горечью повторял:

— Какую любовь изгадили, падлы…

И с тех пор временами запивал.

Второй Зыков — сын Илья — был с детства тихоней. Все, бывало, скрывался по углам, где потемнее да потише. У других детей игрушки как игрушки — у кого сабля, у кого краснозвездный шлем, а у Зыкова Ильи битые патефонные пластинки. Случись, Илюхи не видно, значит, в сенях за дверью крутит на пальце пластинку и смотрит, как уходит под наклейку музыкальная дорожка. Федора Кузьмича раздражали Илюшкина продолговатая голова с вислым затылком, узкое лицо, прозрачный гнутый нос и тонкие губы. Отец ругался:

— Чего стих, дар господень? Ступай, корове сена снеси…

Учился Илья хорошо, даже старательно, будто специально угождал отцу с матерью, но в девятом классе неожиданно заупрямился, в школу не пошел, исчез. Вернулся через несколько дней и принес матери сторублевую бумажку.

— Трудно отцу с нашей оравой, — сказал.

Пошел работать. Сначала плотником. В первый же год отремонтировал отцовский дом, потом выстроил свой, маленький, на огороде. С каждой получки скупал где можно грампластинки, и летними вечерами подолгу слышалась музыка из открытого окна его дома. Должно быть, на музыку, как бабочка на свет, прилетела к нему бабенка Марья Антоновна (не знал Илюха молодых забав да гулянок). Рыжеволосая, с яркими губами, крикунья — продавщица из ближнего магазина, пугала Зыковых худобой, но страсть как прильнула к музыке и все пела на огородах да пела и «упела», по словам соседей, Илью Федоровича.

— Ему и такая сойдет, — откровенно признавался Федор Кузьмич. — И мне выкропчется, все без очереди в лавке что продаст…

Пока Илья служил в армии, Марья Антоновна жила на примете, обласканная, как могло ласкать зыковское семейство. А вернулся Илья — всяко бывало, потому что действительно выдалась Зыковым невестка — другим отродясь не сыскать: в обиде запальчива до припадков, ругается, никого не слушает, сама на себя наговорит, а потом обижается, неделями не разговаривает с родней, отворачивается.

— Они, худые-то, все один к одному, — повторяла слова мужа Дарья Ивановна, когда разговаривала с соседями. — Пущай молчит, баба с возу — кобыле легче…

Илья Федорович после армии работал шофером, управлялся с грузовой машиной, хорошо зарабатывал, уйму благодарностей да похвал заслужил. В местной газете была напечатана его фотография в кабине грузовика.

— Ишь ты, разъязви тебя, — дивился Федор Кузьмич. — Велика ль работа — на машине кататься… А смотри-ка ты… — Но тут же хмурился и безразлично складывал на животе руки. — Некого было помещать, вот и втолкнулся…

Владимир Зыков, младший сын Федора Кузьмича, пошел в деда, лицо круглое, сухое, глаза неподвижные, в огне. Был суров и напорист, на спор вырывал из земли двухметровую березу.

— Как мог в деда Кузю родиться? — бывало, твердила бабка Зычиха, мать Федора Кузьмича. Она лежала на кухне в подушках, болела. — Такой же бугай… Работником бы в Кузю пошел. Кузьма-то работник был — хоть куда…

Дарья Ивановна в ответ оборачивалась к сыну. А тот стоял где-нибудь у окна или в дверном проеме — руки в карманы, ростом под притолоку, рубаха на груди вот лопнет.

На задворье Владимира примечали. Особенно старуха Опенкина. Бабка прожила изрядно, посохла — кости да кожа, в завалюхе на огородах ютилась одна, скучала и оттого любила судачить, особенно в толк. Хворо тряся головой, она тыкала в землю сучковатым батогом и курила махорочную самокрутку.

— Вовка-то Зыков — анженер… Кто такой-то? — окутываясь синим дымом, твердила она. — Хоть его братьев возьми — Андрюху с Ильей…

В разговоре ей возражала зыковская сватья Расстатуриха, поперечница:

— Что инженер, что не инженер — один бес. Он тебе усадьбу вскопает, ты и хвалишь…

— Вскапывает, — соглашалась старуха и всасывала дым так, что трещала махра. — Ты пошто к нему своих девок подсылаешь? Пошто? Зятька захотела анженера?

Давно поговаривали, что Вовка балует с Расстатуревой Веркой. А какое это баловство? Одна сноха расстатуревская да другая. У Федора Кузьмича от этого баловства кровь носом хлещет. Верка-то что? Пара Вовке? Пара — гусь да гагара. Прошлый раз к обеду приспела, умяла три тарелки борща, как с голодного мысу, ни стыда ни совести…

Приметливый и языкастый Дарьин старшак не минул подогнать отчиму тоски: брюхата, мол, Верка-то, куда смотришь… Федор Кузьмич шел к Расстатуревым, косился на Верку, девку могучей лосиной кости, смотрел на ее вздрагивающий живот, на лицо, затертое пудрой, глаза и про себя твердил облегченно: «Эта с лени и забрюхатить не сможет». Придя домой, ругал Андрея:

— Ты мне эти выходки прекрати… Народил черт детушек! А то ведь я на тебя управу найду…

Прошлым летом Владимир нежданно-негаданно прилип к Наденьке Фефеловой, дочке начальника шахты. Что там ни говорите, а Федору Кузьмичу очень даже уважил. Хоть и тараторка Наденька, болтушка, упаси бог, однако с Веркой Расстатуревой не сравнить: барышня заметная — что станом, что другим чем… И папа в городе лицо не последнее, и сама мила — глаза-яблоки чище выпаренного белья.