Читаем Бенефис онлайн бесплатно

„Убеждена, что каждый человек заслуживает признания за то, что он жил на этой Земле. Как современников, так и потомков…“

Е. Палетте.

Я, Евгения Валентиновна Палетте, родилась в городе Владивостоке, в семье флотского офицера. В 1946 году, маленьким ребенком, приехала в КЁНИГСБЕРГ, куда был направлен отец для дальнейшего прохождения службы. Вся жизнь моя прошла в этом городе, за исключением нескольких лет, когда уезжала учиться. И потом 40 лет работала в «скорой». Работала сутками через двое, иногда трое. Стало быть, было время писать. Писать начала рано. В 9 классе средней школы. Сначала это были стихи, о которых сейчас говорят, что они хороши. И это, заметьте, говорят пишущие люди, что очень редко бывает… У меня есть две книжки стихов, изданных в Калининграде. Но сама я всегда была влюблена в прозу. Мне нравились ее возможности – ее палитра, ее разноплановость, ее ритм, ее бесконечные возможности слова, особенно, если использовать сюр, что дает фантастическое удовольствие. Но сейчас, когда я много времени отдаю прозе, я иногда пишу и стихи тоже. Сейчас работаю над романом «СЮЗЕРЕН». Потрясающая работа. Но есть уже изданные книги. Например, о депортации немецкого населения из Кёнигсберга (о дружбе двух замечательных детей, которым пришлось расстаться. Мальчик, сейчас известный художник, его уже нет, приезжал в 2000 году в Калининград. И я ему делала выставку в Stadt Halle.

Есть и другие романы. Например, «Квадрат» (об ответственности каждого человека за то, что он делает в этой жизни, на примере Латвии в 1939 и 40 гг.) Расстановка сил, ситуация, в которой оказались прибалтийские республики, давние соседи, с одного двора – полковник Советской Армии Руппе и его приятель-легионер фашистского легиона в Латвии. Есть роман «Интрига». Место действия – Германия и Россия. Автор романа, как и его герой, убеждены, что ничего «ТАКОГО СТРАШНОГО» в этом городе (Берлине) не будет, потому что здесь – ТЕРРИТОРИЯ ЛЮБВИ, освященная чувствами и верностью им, этим чувствам, главных героев…

Вот, и все, что хотелось бы сказать в связи с моей автобиографией.

Когда Лизавета Петровна вошла в приемную Главного врача, секретарь, уже изрядно полысевшая дама с ветхим домиком бог весть на чем державшихся на затылке волос, не сразу поняла, – зачем это она, Мячикова, пожаловала.

– Вы к ко-му? – словно на какое-то время забыв, а потом – вспомнив, последний слог, поинтересовалась она, взглянув на Лизавету Петровну одним из своих неопределенных взглядов.

Но Мячикова все-таки почувствовала неприязнь. И эта неприязнь не оставляла сомнений: скандирующая «птица Феникс» о приходе Лизаветы Петровны знала.

– Он за-нят, – опять сказала секретарша, взглянув на дверь справа и уже вставляя в пишущую машинку лист бумаги.

О том, что разговор окончен, Мячикова должна была догадаться сама.

– Мне только что по рации отменили вызов, – не отступала Лизавета Петровна. – Сказали зайти к Главному.

– Он за-нят, по-ни-ма-е-те! – сухо и громко еще раз произнесла «птица Феникс», растопырив свои еле видные глазки, что должно было означать крайнее изумление.

Секретарша снова вернулась к листу бумаги, который, наконец, вправила в машинку. Занятая своим делом, она, тем не менее, несколько раз взглянула на Мячикову, словно собираясь что-то сказать, но рот так и не открыла, хотя короткий прицельный взгляд и, время от времени, вздрагивающий кончик носа говорили о том, что эта дама что-то знает и она это «что-то» не одобряет.

– Ез-жай-те на вы-зов. Ез-жайте. По-том при-е-де-те. – еще раз сказала секретарша, уже не глядя на Мячикову и, кажется, уйдя в работу.

А Лизавете Петровне показалось, что секретарша разделяет не только слоги, но и буквы.

– Еще раз го-во-рю, ез-жай-те, – через минуту опять встрепенулась «птица Феникс».

Но из-за двери справа спросили:

– Это кто? Мячикова? Пусть войдет.

– И-ди-те, – разрешила секретарша.

И Лизавета Петровна вошла.

За тумбовым рабочим столом сидел Главный и жевал. Он ел рыбку. Дело, судя по всему, близилось к завершению, и на кусочке газеты лежал полностью обглоданный скелетик. «Бедная рыбка, – с непонятной тревогой подумала Лизавета Петровна. – Хотя, что это я раньше времени», и тут же о рыбке забыла. Теперь она смотрела на объедки, на жирную бумагу, на жующий рот, на желтоватое пятнышко на белом халате, вспомнив, как еще недавно, несколько дней назад, Главный говорил фельдшерам, что на белом медицинском халате не должно быть ни единого пятнышка. И расхожая эта заповедь показалась ей сейчас по-особому новой.

Внезапно внимание ее сосредоточилось и остановилось именно на этом последнем факте. «Бедный Главный врач» – неожиданно для самой себя пожалела его Мячикова, вспомнив о тех временах, когда на первом этаже трехэтажного здания «скорой» была организована столовая, где подавались горячие обеды и ужины суточным линейным бригадам, и куда вся администрация, включая отдел кадров, бухгалтеров и истопников с самых дальних подстанций, подтягивалась к обеду. Просуществовало это всего два месяца и когда оказалось, что будто бы съедено на несколько лет вперед, то не только линейные бригады, но и Главный врач вместе с истопниками, лишились возможности что-нибудь перекусить в соответствующей обстановке.

– Ну что там с этой больной? – довольно внятно спросил Главный врач, перестав жевать и глядя теперь в одну точку где-то в области ее переносицы, что немедленно отозвалось легким зудом.

Вначале показалось, что он спрашивал о чем-то таком, к чему она отношения не имела, но – глядя на него, пытаясь вспомнить и что-то уже вспоминая, – теперь она не торопилась с ответом. Это была тактика, выработанная годами. Тем временем на память пришло его фольклорное имя, которое он, наверняка, знал. Борясь с искушением рассмеяться, чего сейчас делать было нельзя и даже опасно, она продолжала молча смотреть на эту статичную позу, на устремленный куда-то в ее переносицу ускользающий взгляд, слушать короткие круглые фразы – такие короткие и такие круглые, что, казалось говоря, он не открывает рот до конца, и красивое слово «Фазан» возвращало и возвращало воображение на зеленую лесную лужайку, точь-в-точь, как зеленый пиджак, видневшийся из-под его распахнутого халата.

Окончательно употребив рыбку, Фазан взял паузу.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Напомните, – наконец произнесла Мячикова, прекрасно понимая, что эти точечные, угольного цвета, глазки, уставившиеся ей в лицо, пристально изучают на нем каждый мускул, каждое движение: не дрогнет ли веко, не запнется ли.

И тогда, словно Иоанн Креститель, который видел, как в Христа вошел Святой Дух, он, будто поймав ее на чем-то лживом, скажет: «Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Так что там было?».

– Так, что там было? – и в самом деле спросил Фазан.

И Лизавете Петровна показалось, что она ослышалась. «Что там было?» донеслось до сознания снова. И она опять увидела этот не до конца открывающийся рот, в котором уже не было рыбки, но были какие-то слова, обращенные к ней, и его жесткую, с заметной проседью, кудрявую шевелюру, которая, вместе с головой на вполне крепкой шее, застыла в положении «вправо». Так и не вспомнив ничего конфликтного, Лизавета Петровна молча стояла, глядя на этого доморощенного пророка, не говоря ни слова. Если бы ни его нецивилизованность в том смысле, в каком о цивилизованности говорят применительно к правовому управлению коллективом, – наблюдать за ним было бы сущее удовольствие. Но делать это надо было незаметно, поскольку все, претендующие на роль пророков, обыкновенно недоверчивы и злопамятны, как папуасы.

– Итак, трое суток назад вы выезжали на вызов, – снова заговорил Главный. – Женщина на улице сбита машиной. Фамилия – Канитель или Кантель (еще раз прочитал он карту вызова, лежащую на столе). Там что, сотрясение?

– Нет. Там не было сотрясения, – отвечала Мячикова, только теперь вспоминая в подробностях этого вызова. – Легковая машина остановилась прямо в нескольких сантиметрах от нее. И она ударилась о бампер коленом. Сама. Там была только ссадина. Гемодинамика нормальная. Чувствовала она себя хорошо. И сразу ушла.

– А вы предложили приемный покой? Травмпункт, наконец?

– В этом не было необходимости, – отвечала Мячикова.

– Так вот, теперь эта женщина лежит в больнице скорой помощи без сознания, – почти весело договорил Главный, приняв нейтральную позу и предоставив Мячиковой возможность разглядывать его профиль.

– Там не было сотрясения. Там вообще не было головы, то есть я хотела сказать – не было ушиба головы. Только колено, – настаивала Лизавета Петровна.

– Значит, было, – Главный вновь посмотрел в область Мячиковской переносицы. – Начмед звонил домой. Там сказали – сотрясение.

– Но ведь не было удара по голове. Только ссадина колена, – упавшим голосом сказала Лизавета Петровна, удивившись тому, что начмед звонил домой, а не в больницу.

Начальник криво ухмыльнулся, как делал всегда, когда считал себя правым. Зазвонил телефон.

– Выйдите, – кивнул он Мячиковой на дверь, сделав неопределенную гримасу и уже слушая, что ему говорили по телефону.

Оказавшись в приемной, Мячикова подошла к окну. Мокрый снег, облака, плывущие вслед за ветром, дорожное происшествие, перекрывшее и без того забитую автотранспортом улицу. Суета, которая никогда не станет ничем, кроме себя самой.

– О-той-ди-те от окна! Вы мне свет за-го-ра-жи-ва-е-те, – обнаружилась опять «птица Феникс».

Мячикова подумала о странном сером дне, наполненном облаками и птичьими ассоциациями. Отойдя от окна, села на стул у двери кабинета Главного и молча, поджав под стол ноги, ждала, когда ее позовут.

«Здесь есть какое-то недоразумение, – думала она. – Там просто не могло быть сотрясения, потому что не было ушиба головы. Просто – не могло быть!». Снова и снова возвращалась она к этой мысли. А родственники. Родственники всегда скажут, что страшнее.

– Зайдите, – наконец снова позвали ее.

– Вы сколько лет у нас работает? – энергично спросил начальник.

– Больше тридцати, сразу после училища, – отвечала Мячикова и простодушно добавила: – Скоро на пенсию.

Взглянув в точечные угольные глазки напротив, блуждающие где-то в области ее переносицы, пожалела об этом. Фазан встрепенулся, и, устремив теперь свой взгляд куда-то по диагонали, опять криво ухмыльнулся. Потом, когда она вспоминала эту минуту, ей всегда казалось, что тогда время сделало какой-то толчок, словно ударившись о бруствер, и побежало обратно.

На лестнице темно и пыльно, как бывает в высотных домах, когда лифт расположен с одной стороны дома, а лестница – с другой, где почти никто из жильцов не ходит. Разве только тогда, когда лифт не работает. Обыкновенно на таких лестницах собирается всякий праздный и пришлый люд: пьяницы, бомжи, наркоманы и бог знает кто еще. Вот и сегодня лифт не работал. Задача была простая – доставить лежачую больную с десятого этажа в больницу к определенному времени.

Мячикова шла по лестнице вверх бодро и почти весело. Дежурство только началось и, зная по опыту, что лучше сейчас о чем-нибудь думать, тогда дойдешь незаметно, Лизавета Петровна вспоминала о недавнем разговоре с Главным о том, что же могло случиться три дня назад с больной, которая не вызывала у нее никаких опасений, о том, что предстоят трудные времена, которые надо пережить, и о том, что чем еще это закончится – неизвестно. Еще она думала, что за все время работы на «скорой» еще не было случая, чтобы по ее вине так «отяжелел» больной и, самое главное – она не понимает, почему это произошло. Она уже представляла себе начмеда из армейских врачей, эксцентричного, громогласного, размахивающего перед каждым носом руками, отдающего приказания как команду: «К бою!». Он никого не слушал, ни во что по-настоящему не вникал, а только кричал про какого-то гипотетического прокурора Федькина, которого он еще не видел, но фамилию уже знал.

И в самом деле, что будет, если Федькин узнает, что Мячикова не отвезла ссадину в больницу или доктор Ежиков неразборчиво написал в карте несколько слов…

Да мало ли что еще увидит и узнает этот самый Федькин. Начмед обыкновенно так волновался, так живописал санкции, которые неминуемо постигнут всех, от диспетчеров до недавно принятой на работу санитарки, которой ни за что не удастся отсидеться ни за ведром, ни за шваброй, – что невольно хотелось отступить от него на шаг или даже два, чтоб не достал. Раздумывая обо всем этом, Лизавета Петровна шла и шла. Гулко и мерно возвращался к ней звук собственных шагов. Звонко и весело перекатывались в медицинском ящике, который она несла в правой руке, ампулы. Инородным телом напоминал о себе подмышкой тонометр. Привычно лежал на шее фонендоскоп, и это было единственное место, откуда он, вот уже двадцать лет, не терялся. Она знала, что в одном пролете десять ступеней. От этажа до этажа – двадцать. Всего – двести восемьдесят. Ей надо пройти двести. Каждая – как восхождение к профессии, к людям, к себе. Вот уже тридцать лет большая часть ее жизни проходит на улицах, в коридорах, на лестницах, в приемных покоях. в чужих квартирах. В каждой – жизнь: своя, другая, отличная от всех. И эта жизнь в какой-то момент становится и ее жизнью.

«Дзинь-дзинь» – звенят не то ампулы, не то привязанный к ноге колокольчик. «Дзинь-дзинь!»… «Должно быть, хлористый или глюкоза, – с опаской думает Мячикова, – надо переложить». «Дзинь-Дзинь…». «Сотрясение, кома, – вспоминает Лизавета Петровна. – Не может быть, чтобы от коленки…». На мгновенье перед глазами появляется объеденная рыбка и тут же исчезает. «Шестой», – читает Мячикова на стене. И радостно вздыхает. С облегчением, как бы. Шестой этаж. Осталось четыре. И снова весело звенит на ноге колокольчик: «дзинь-дзинь». Одна за другой скатываются вниз ступени. Еще одна, последняя, превращается в плоскость десятого этажа. Теперь – маленькая, выходящая на улицу, переходная площадка, где нужно повернуться вокруг своей оси и толкнуть дверь влево. К квартирам. Сороковая – её.

– Мы ждем вас уже целый час, – громко и зло сказало стриженое существо, открыв дверь.

Что-то домашнее, многослойное, не поддающееся квалификации, надежно скрывало все, что могло бы помочь определить пол того, что стояло напротив.

– А почему не на лифте? – спросило стриженое существо.

Мячикова, как всегда, медлит. Она знает, как рождаются конфликты. Надо чуть-чуть переждать. Присмотревшись, поняла: это была просто женщина, не старая еще женщина, лет пятидесяти семи, – женщина, слегка забывшая об этом. А напомнить было, видимо, некому. Некогда зеленое, трикотажное платье, превратившееся теперь в стираную хламиду, не то чтобы висело на ней, но развевалось, как флаг.