Читаем Белыи цветок онлайн бесплатно

Философия тихо скончалась в начале XX века, а затем реинкарнировала в глубокомысленные посты в фейсбуке и рекомендации гуру в инстаграме. Не найти даже отголосков систем мировоззрения. И когда вдруг натыкаешься на книгу – философию через откровенную призму личностного восприятия – с непривычки удивляешься.

«Белый цветок» Н. Старообрядцева с первого взгляда можно отнести к потоку сознания – интеллектуальной прозе 20 века. От первой до последней страницы бредет некий герой, глазами которого мы видим мир, но больше всего – видим видение мира этим героем. Буквально всё встречающееся ему на пути становится толчком для размышлений, и в конечном итоге для целой системы.

«Боль текла по трубе. Она просочилась прямо мне в голову. Голова отвалилась: от трубы металлической. Но на шее осталась расти… Тогда бы я сам превратился в трубу, в патрубок жалкий, для слива в песок жидкой грязи людского страдания»

Причем ничего сверхординарного герою не попадается: продавец напитков, работа сторожем, автобус, люди на улицах, кухня – локаций не так уж и много, но сознание преобразует физическую данность в духовную. Вещи и события – все, что обычно составляет сюжет – отходят на второй план, в центре – первопричина – идея происходящего в мироздании. Но, как и положено в нашем мире, подобный расклад выглядит бредом. Персонаж проникает через вещи в суть всего, и сильно смахивает то на безумца, то на пророка. Вот, впрочем, и все о повествовательной части книги, лишенной начала, лишенной конца, что не является ни минусом, ни плюсом – данностью истории, подсмотренным отрезком чужого сознания.

«Человек также создал и то, что сейчас мы именуем словом „бог“. Отдельный человек – это порция духовного поля, условно ограниченная плотью. Душа человека, в строгом понимании этого слова, безлична. Душа бессмертна, но только физически. В силу закона сохранения энергии. Личность есть результат неравномерности духовного поля, постоянно колеблющегося и изменяющегося по сложным законам. Их еще предстоит разгадать. Любая мысль, любое действие есть эхо процессов духовного поля. Не существует индивидуальной мысли. Не существует обособленной личности. Все иллюзорно обособленные личности, все действия и процессы связаны в силу неразрывности и надвременности духовного поля».

Автор пишет странным языком, который, однако, подходит для общей концепции книги. Но привыкаешь к нему не сразу. «Ведь я отдохнул и свободным себя почитал от томившей меня слабосильности». Чтение «Белого цветка» делает тебя затерянным во времени – с первых страниц ты вроде бы оказываешься в начале 20 века: долгие размышления Гессе, витиеватый слог прошлого столетия, старые слова для старых, уже неупотребляемых деталей или имеющих новые названия, но реалии, описываемые в книге, то и дело возвращают нас в настоящее. Диссонанс.

Хотя, книга в целом является диссонансом, намеренным выходом за привычные нормы повести, слом структуры описания. Читателю предлагается просто идти следом за мыслями автора в надежде обрести знание или потерять разум.

Потому что это очень вероятно в играх с абсурдом, на которые Старообрядцев не скупится и которые у него мастерски выходят. По всей видимости, так устроен ум автора, выворачивающий под непривычным углом самые простые вещи. Мозговой штурм-шторм для читателя. Это то, что я ценю и то, что обычно редко встречается.

«На губернаторском троне лежит старая зимняя шапка-ушанка. „Где губернатор?!“ – я вопию. Чиновники расступаются перед шапкой. И тут я все вспоминаю. Это моя шапка, которую я потерял прошлой зимой. Я хотел скатиться с ледяной горки… упал и ударился головой о ком затвердевшего снега. Шапка слетела с моей головы, кровь хлынула носом. И вот где теперь моя шапка! Воспользовавшись моими знаниями, вымоленными из энциклопедий и справочников, добытых трудом созерцания тонких материй, шапка проникла в высшие сферы и заняла губернаторский пост. Неблагодарная! Она высосала волю и знания из моего тела, она подстроила мое падение… и обрекла меня на осмеяние… Но берегись же презренная шапка!.. Я расскажу людям о паутине безжалостных интриг, которые ты сплела, прыгая огромной блохой по головам чиновников и забираясь в постели к их женам, жаждущим твоего черного меха»

Книга непростая, рассчитанная на узкий круг читателей – позабытой интеллигенции, запрятанных, почти несуществующих интеллектуалов, которые готовы дотошно вникать в слова, исследовать собственные сны, а не бежать за экшном. На «Белый цветок» нет и не может быть однозначного мнения. Любопытно было бы обсуждение книги – представляется острая дискуссия, при этом неизвестно, что станет предметом спора – мысли, которыми книга хаотично набита под завязку, или непривычно-неудобный способ их донесения. Экспериментальная проза, так бы я это назвала.

Издательство «Чтиво» рискнуло и сделало ставку на особый раздел литературы, в котором рождаются Кафки, О`Тулы, Платоновы. И любителям «неоднозначного» стоит внимательно присмотреться к романам этого инди-издательства.

Серая мышь главенствует в доме, если выше подполья в доме нет ничего. Ночью мыши скребутся под полом. Когда остывает одинокая лампочка, свисающая на проводе с потолка, они выбираются наружу через отверстия, прогрызенные по углам моей комнаты. В поисках хлеба они рыщут в лохмотьях, опавших на пол с загнутых гвоздей, тут и там заколоченных в стену. Но я не держу хлеба в карманах. Пригодное в пищу хранится в кастрюле: медной проволокой крышка привязана к ручкам. Медь не подвластна крысиным зубам. Они уходят ни с чем. Но это им не мешает возвращаться каждую ночь. Они смотрят дальше меня – их зубы заточены о людские надгробия, ими источены корни древа, называемого мировым.

Запах мышиной возни, металлический и отстранённый, запах плесени, скопившейся между страницами отсыревших книг, и запах сапог, приставленных для просушки к печи, – три запаха переплелись и опровергли наличие мира за пределами комнаты, заставили стены, гвоздями пронзённые, мироточить – крепким одеколоном, сбивающим с ног, душистым бальзамом, отравляющим бдительность, сладким нектаром, приклеивающим тело к креслу и книгам. Разбухшие листки, испещрённые записями, загнутые гвозди, сапоги и картофельные очистки плывут в болотной трясине, которой я вскармливаюсь. Вместо хлеба она мне стала питанием. Зубы мои для меди слабы. Я ими точу корень древа, называемого мировым.

Разбирая книги, перелистывая исписанные тетради и листки с неразборчивыми пометками, придвигая по выцарапанной за много дней траектории тяжёлое кресло к письменному столу, подогревая воду в котелке, который заменял мне чайник, перемещая предметы с места на место, я делал только одно – ждал. Всё ждал, как и много раз прежде, когда не выдержу, когда не смогу более оставаться в своей комнатушке, и скопившееся во мне нервозное нетерпение вытолкнет меня из этого душного склепа. Моё тело, по инерции продолжавшее совершать бессвязные движения, начинало уже замирать, подготавливаясь к рывку, к преодолению вязкой среды, преграждавшей мне путь.

Я двигался вдоль по улице, боясь обернуться. И оборачивался. Боялся думать о покинутом доме. И думал. Боялся возвращаться туда каждую ночь. Боялся бояться, и – ускорялся. Если бы не ледяной ветер, проникающий через прорехи пальто, в порах кожи свистящий и оплетающий кости скелета, сосущий из них теплотворную жизнь, кровь обращающий в ледяные кристаллы. Если бы не он и не сырость, в воздухе стывшая каждую ночь: она наполняла затхлостью лёгкие, тянула к земле ткань пальто и панталон. За тоненький шарф она в землю тянула меня. В шарфе агнцев шерсть: агнцы сгнили давно и развеялись прахом, а их шерсть всё блуждает по свету со мной. Если бы не всё это (ветер, сырость и холод – это одно), я бы не был обязан возвращаться к себе. Я вполне мог бы спать под кустом, в куче прелой листвы, подложив как подушку под голову толстый корень засохшего дерева. Я питался бы спелою ягодой, дарованной лесом, и варил бы похлёбку из грибов и сочной листвы. Я проворным зверем лесным забирался бы на деревья, чтобы там наверху разорять гнёзда птиц. Разрывая когтями скорлупы яиц, я бы жадно сосал птенцовую жидкость. Неродившейся жизни трепетный сок. Я бы прятался в зарослях, за стволами деревьев, наблюдая из лесной темноты за крестьянками, поющими песни на залитых солнцем полянах. За крестьянскими жёнами, пришедшими из посёлка, чтобы наполнить лукошки грибами и ягодами. С тяжёлым суковатым поленом я бы крался по следу одной – той, что в азарте грибного искания отбилась от стайки сладкоголосых подруг. Я бы слушал слова, шелестящие шёпотом губ – слова радости, видом крепкого тела грибного рождённые, слова легкомысленнейшего проклятия и нежнейшего гнева, навлечённые скользкими тропами, колючими ветвями, перезревшими гнилыми грибами, из разломов которых ленивые белые черви полусонно спадают в траву. Я бы ждал до последнего мига и, смекнув, что уж глубже она не пойдёт, потому как зашла дальше нужного, а вокруг никого и легко заплутать, ударял бы поленом с размаху по склонённой над грибом голове, защищённой лишь тонким ситцем платка. И хватал бы за ногу. Волочил по листве и по мхам её тело туда, где никто нас не сможет найти. Разрывал бы одежду теми когтями, что немало гнездовий разорили уже. Целовал бы лицо, опьянённое нежданным ударом, целовал бы глаза, ослеплённые изнутри. Лобызал бы гриб головы и гнездовье лица разорял бы, вкушая живительный ягодный сок поцелуя. Я бы в рот отправлял, полный крепких пожелтевших зубов, горсти ягод из плетёной корзинки. Сок раздавленных ягод, самый сладкий сок на земле, вместе с кровью ручьями бы тёк по устам, по усам и по спутанной бороде. Если бы не всё это (ветер, сырость и холод – это одно), я бы не был обязан возвращаться к себе каждый вечер. Я бы не был совсем.