Читаем Белые волки Перуна онлайн бесплатно

Всю ночь валил снег, такой мягкий и пушистый, что казалось он готов укрыть всякого, кто рискнёт довериться его радушию. Такие простаки, случалось, находились, но далеко не всем удавалось потом подняться с мягкого ложа, устланного белым пухом ощипанных Стрибогом лебедей.

А прогулки по такому снегу - сплошное мучение, особенно если путь ваш лежит по краю яруги, и шаг в сторону может привести к обвалу, когда вам придётся катиться грязным комом на дно, ощущая собственными боками все неудобства подобного способа передвижения. Леший не всю зиму напролёт спит в берлоге, а частенько просыпается от звука шагов по скрипучему снегу, чтобы подставить ножку неосторожному путнику.

Ладомир долго вытряхивал ледяные крошки, набившиеся под кожух, и морщился от талой водички, которая заструилась тоненьким ручейком по разгорячённой долгой ходьбой спине. В довершение всех бед он повредил правую ногу. Пришлось рвать рубаху и накладывать тугую повязку, чтобы иметь возможность двигаться на своих двоих, поскольку рассчитывать на чужую помощь в этих глухих местах рассчитывать не приходилось.

С трудом, но он выбрался по откосу наверх, исцарапав при этом руки о жёсткий оледенелый кустарник, и прилёг под мохнатыми лапами зеленого исполина, чтобы отдышаться и наметить дальнейший путь к цели. А цель у Ладомира была, хотя о ней не стоило распространяться вслух. Бор ведь только кажется спящим, а на самом деле здесь тысяча глаз и ушей, выслеживающих чужую тропу и подслушивающих чужие тайны, чтобы потом ставить засеки на пути излишне доверчивых. Так говорил Бирюч, и Ладомир ему верил, потому что, во-первых, Бирюч прожил на этом свете в два раза дольше, а во-вторых, он был близким к Вадиму человеком, а уж для Перунова кудесника нет тайн в подвластном богам мире.

Над головой отрока застрекотала сорока, главная доносчица этих мест. Ладомир насторожился и, чуть пригнув зелёную лапу, выглянул наружу. Шустрый беляк, вняв предостережению, уходил, петляя по снегу, от чужой возможной стрелы. Будь у Ладомира лук, он бы попытался достать ушастого, но кроме ножа у него ничего не было под рукой. Не до забав сегодня Ладомиру, не за ушастым беляком он пришёл сюда по наметённым Стрибогом сугробам. Его заботы куда серьезнее, и предстоит ему в этом бору самая важная в жизни встреча. Ладомир подул на замерзающие руки и сунул их под кожух, нащупав на груди костяную рукоять ножа. Спорить с хищным зверем, не имея хотя бы одного железного клыка, - дело зряшное. И спор этот будет до крови, которая горяча даже на морозе, что у человека, что у животного. Но даже горячая кровь не спасала сейчас Ладомира от холода, и через вывернутую шерстью внутрь кожу он чувствовал покусывания ледяных блох. Нет, нельзя доверять ложу из пуха Стрибоговых лебедей. Стрибог ревнует Перуна и не любит его печальников.

Бор хорош летом, когда наполняется гомоном птиц, пугаемых отоспавшимися за зиму лешими. Леших, хотя они и редкостные пакостники, Ладомир не боялся. Бирюч сказал, что человеку сильному и бесстрашному они вреда не нанесут, а коли будут на ногах виснуть, то нарисуй в воздухе знак Перунов - мигом отстанут.

Иное дело - вилы, с этими ухо следует держать востро. По рассказам Войнега, вилы, лесные девы, особенно опасны в лунную летнюю ночь, когда водят свои хороводы по берегам рек, ручьёв и озёр. В это время лучше им не попадаться - закрутят, запутают, заплетут в зелёной хмари так, что не заметишь, как себя потеряешь.

Волка Ладомир не увидел, а сначала почувствовал. Холодок вдруг, пробежал вдоль хребта, и это был озноб не от талой воды, не от страха даже, а от предчувствия чего-то необыкновенного. Волк был уж как-то слишком велик, во всяком случае, матёрый, с почти белой шерстью, лишь лёгкой тенью проступающей по фону такого же белого снега.

Ладомир застонал, привлекая к себе внимание матёрого, и пополз по глубокому снегу прочь от своего ненадёжного убежища. Волк не сразу поверил в Ладомирову слабость - долго кружил поодаль, обнажая в нетерпении острые клыки.

Для верности Ладомир слегка оцарапал себе руку ножом, и несколько горячих капель упали на снег. Судорожно-быстрым движениям елозящего в страхе по сугробам тела и стонам, признаниям в слабости, должен был поверить самый осторожный хищник. Матёрый был теперь уже в шагах десяти, уверенный в своём превосходстве над ослабевшим человеком, и эта уверенность топорщилась шерстью на загривке и пеной капала с клыков.

Ладомир едва не прозевал прыжок волка, то есть рассчитал-то он всё верно, но в последний момент лезвие ножа зацепилось за отворот кожуха, и костяная рукоять капризной рыбёшкой выскользнула из занемевших пальцев. Из звериной пасти дохнуло смрадом, и острые клыки едва не вонзились в мягкое человеческое горло. Ладомир закрылся локтем и, извернувшись, нащупал таки левой рукой свой утерянный было нож. Теперь с матёрым они были на равных - один мог рвать, другой колоть. И ни тот, ни другой не хотел умирать - слишком уж буйно жизнь бродила по их жилам и рвалась наружу хриплым рыком, в тщетной надежде запугать противника и принудить его к сдаче. Но на пощаду в смертельной схватке рассчитывать нечего, и оба хорошо это понимали, а потому всё глубже и глубже зарывались в снег, не в силах разорвать смертельных объятий.

Удар Ладомир наносил, казалось, наверняка, но матёрый был готов к такому обороту дела и успел остановить в последний момент смерть зубами. Хват у него был железный, а в расчёт он не взял только одного - у человека две руки, и то, что начинает одна, вполне успешно может завершить другая.

Довольно долго они лежали на снегу, тесно прижавшись друг к другу, потом живой Ладомир поднялся и забросил себе на спину мёртвого волка. Матёрый был тяжёл, и пошевни отрока сразу же утонули в снегу, как только он сделал первый шаг.

А до родного гонтища путь был неблизкий - по насторожившемуся лесу, у которого Ладомир украл волчью жизнь, не заплатив положенной виры. Правда, он мог сослаться на собственную кровь, сочившуюся из распластанной звериными когтями щеки, но это была слишком малая плата. И лес, как мог, мстил убийце, бросая ему под ноги сучья и коренья. Не хватало ещё, чтобы обиженный дух волка призвал родичей к мщению, и обиженная звериная стая повисла бы у провинившегося отрока на пятках.

Небо уже покрылось солью, когда Ладомир, наконец, добрался до гонтища и, задыхаясь от напряжения и усталости, откинул сшитый из шкур полог. На скрип перемёрзших пошевней обернулись все сидевшие у очага. А Бирюч даже поднялся в полный рост. Маленькие его глазки почти по волчьи глянули из-под выпуклого лба на Ладомира. Белые клыки сверкнули в светлой свалявшейся шерсти - Бирюч заговорил:

- Ладомир убил нашего брата. И все остальные сразу же подхватились на ноги, а Ратибор даже всплеснул руками:

- Нет прощения Ладомиру!

- Ладомир должен заплатить виру родичам убитого, - поддержал Ратибора круглолицый Бречислав и захлопал длинными густыми ресницами, словно пытался смахнуть несуществующую слезу.

- За убийство брата Ладомир заслуживает смерти, - прогремел Бирюч и угрожающе надвинулся на провинившегося.

Ладомир осторожно снял с плеча матёрого и положил его к ногам Бирюча. Конечно, Ладомир кругом виноват, но убийство произошло нечаянно - это даже не убийство, а несчастный случай, и матёрый наверняка подтвердит невиновность Ладомира на Перуновом суде.

- Тебе нет оправдания, - покачал головой Бирюч. - И взамен пролитой крови ты должен вернуть волку свою.

- Перун не простит Ладомиру убийства друга, - завопили Пересвет и Сновид, хлопая руками по бёдрам, словно лебеди, собравшиеся в полёт.

И все остальные, стоявшие стеной за спиной Бирюча и напротив провинившегося Ладомира, стали ругать убийцу и всячески восхвалять безвинно пострадавшего матёрого. Проведший весь день на морозе отрок сомлел от тепла и, пожалуй, задремал бы под всеобщий шум неодобрения, если бы не голод, который напомнил о себе, как только ноздри уловили запах варившейся в большом котле похлёбки. Но этой похлёбки Ладомиру не пробовать, потому что впереди у него жестокое испытание, которое обязательно надо выдержать с честью.

Ладомир знал, что именно в этом глухом углу, за стеной из вековых сосен, скрывается нечто, недоступное пониманию простого смертного. И для того, чтобы проникнуть сюда, надо стать частью чего-то большого и могущественного, растворившись в нём без остатка. В этот момент он почувствует, как силы его удесятерятся, и не будет в мире препятствия, которого он не сможет преодолеть. Так говорил Бирюч, а он всегда говорил непонятно, когда речь заходила о главном и тайном, но у Ладомира от его слов перехватывало дух.

Бирюч скользил неслышно впереди, и его спина едва угадывалась в темноте. Ладомир старался ступать за ним след в след, ибо любой шаг с дороги, которую торил вожак, мог обернуться для него смертью. Эта смерть могла прятаться за любым стволом и приветить Ладомира лихим свистом оперённой стрелы. Были здесь и ещё сюрпризы вроде замаскированных на дне глубоких ям кольев, поджидающих тех, кто вздумает прогуляться по Перуновым владеньям.

Ладомир рассчитывал увидеть нечто грандиозное, но не увидел практически ничего, если не считать проступившего из темноты почти чёрного сооружения неясных и зыбких очертаний. Бирюч нырнул вниз, и Ладомир заскользил за ним следом, не раздумывая о том, куда и зачем его понесло.

Здесь, в подземелье, было ещё темнее, чем в ночном лесу и уж конечно беспокойнее, хотя от чего возникло это беспокойство, Ладомир не с мог бы объяснить. Свет мелькнул где-то впереди, и Бирюч ускорил шаги.

Помещение показалось Ладомиру огромным, во всяком случае, полыхающий в очаге огонь не захотел рассказать вошедшим, кто там прячется по тёмным углам. А подле очага сидел человек в белой полотняной рубахе и хлебал варево из глиняной чашки. Человек был стар, длинная седая борода почти целиком закрывала ero впалую грудь, вытянутое лицо резали глубокие морщины, а глаза слезились то ли от возраста, то ли от едкого дыма. На вошедших эти глаза взглянули равнодушно, словно не ждали уже от жизни ничего заслуживающего внимания.

- Он пришёл? - спросил старца Бирюч.

- Его приведут, - отозвался седобородый простуженным голосом.

Бирюч присел к очагу на большой камень в двух шагах от старца и о чём-то задумался, склонив большую лохматую голову к плечу. В такой позе он мог сидеть долго, глядя на огонь строгими глазами, а потому Ладомир кашлянул, напоминая о себе.

- Можешь пока отдохнуть, - Бирюч очнулся и кивнул куда-то в угол.

Ладомир не заставил себя упрашивать, тем более, что обнаружил здесь застеленную шкурами лежанку. Проведённый в трудах день дал о себе знать, и он уснул почти сразу, хотя поначалу и хотел послушать, о чём будут говорить Бирюч и старик. А главное ему хотелось узнать, кто же этот таинственный незнакомец, о котором спрашивал Бирюч. Где-то в голове у него это желание оставалось, поэтому он и проснулся сразу, как только услышал чужой голос, который бухал в полутьму, как в колодец, вытаскивая Ладомира против воли из сладкой и вязкой паутины сна.

- Без князя нельзя, Бирюч. Народ без поводыря, как тело без головы.

- Голова-то должна быть умной, - отозвался Бирюч, и в голосе его, как показалось Ладомиру, прозвучала насмешка.

-Лучше Владимира нам не найти князя, - возразил басовитый. Ладомир чуть приподнял голову, чтобы увидеть незнакомца. Внешность того соответствовала голосу: широкоплечий, в надвинутой на самые глаза медвежьей шапке, из-под которой торчал крупный прямой нос, да сверкали белые зубы. Незнакомец улыбался, хотя вроде бы должен был обидеться на насмешку Бирюча.

- Ты сам княжьего роду, Добрыня, так зачем тебе варяжье семя?

- Он сын моей сестры, - возразил человек, которого назвали Добрыней. - Он князь моей крови, Бирюч, и я положил много сил, чтобы воспитать его во славу Перуна.

- Тогда почему он бежит к варягам? - не сдавался Бирюч.

- Потому что сейчас Ярополк Киевский сильнее, а бояре Новгорода ценят покой выше славы.

Добрыня засмеялся, но неожиданно сверкнувшие из-под медвежьей шапки глаза заставили Ладомира зажмуриться и пригнуть голову. Впрочем, недовольство басовитого относилось не к нему, а к новгородским боярам, не проявившим твёрдости.

- Ярополков прихвостень боярин Блуд, лиса киевская, сговорился с боярином Збыславом, который и задал тон на вече. А остальные - кто посулам поддался, кто просто оробел. Одной Владимировой дружиной нам с Ярополком не совладать, оттого и уходим к нурманам. Но ненадолго. Через год-два мы вернёмся, будь к этому готов.

- Что скажешь, ведун? - Бирюч обернулся к седобородому.

Ладомиру казалось, что старец просто спит, пригревшись у очага, но это было не так:

- Княж Владимира ждут власть и слава - про это и камни говорят и птицы, а более только Перун ведает.

И вновь задумался Бирюч, зажав в руке густую бороду. А Ладомиру незнакомец понравился и почему-то захотелось, чтобы Бирюч помог неизвестному княж Владимиру. Не похоже было, чтобы такой кряжистый и весёлый человек, как Добрыня, мог звать на пустое дело.

- Что ты от нас хочешь?

- Боярин Збыслав лишний в Новгороде, его смерть для всех будет уроком, - жёстко слазал Добрыня. - А об остальном я с Вадимом договорюсь.

Добрыня поднялся - роста он был немалого, шапкой едва настила не касался. Бирюч полголовы незнакомцу уступил, но плечами смотрелся никак не слабее. Хлопнул весёлый гость лесовика по плечу десницей, а тот не шелохнулся - крепок. Медведя на рогатину брал Бирюч на глазах Ладомира, даже не охнув.

Добрыня кивнул головой старцу и ступил в темноту, растворившись в ней без следа. Бирюч вернулся к очагу и о чём-то тихо спросил ведуна, на что тот головой закивал и произнёс своим навеки простуженным голосом:

-Всё готово, Бирюч, во славу Перуна.

Сон ушёл из глаз Ладомира и не торопился возвращаться обратно. Где-то за стенами гонтища кипела жизнь, странная и непонятная. Княж Владимир спорил о власти с княж Ярополком, а сын погибшего древлянского князя Мала просил у Бирюча помощи для своего родича. Выходит, что без помощи ближников Перун не один спор на земле не обходится. Так-то вот. Кто после этого будет спорить, что Перун-бог среди всех прочих богов первый.