Читаем Белые терема онлайн бесплатно

Что за город такой тихий!..

Что за улица! Спозаранку не пройдет по ней ни один человек.

Дома на ней старые, с резными подзорами, с покосившимися мезонинами, в которых давно уже никто не живет.

Утром, когда солнце падает косо, затеплится вдруг над какою-нибудь трубою дымок.

Или калитка скрипнет и выпустит целый выводок уток.

Уткам здесь хорошо: в канавах лягушки, на проезжей части — трава.

Уток — пожалуйста, можешь иметь. Огород можешь развести за выгоревшим на солнце забором или сад. А вот дом свой развалить на дрова и построить новый не имеешь права. Не полагается. Нет указаний. Потому что эта часть города — заповедная. Бывший кремль, а сейчас — государственный музей.

Кремль окружен земляным валом. В середине — древний собор с темно-синими куполами. Золотые шестикрылые звезды разбросаны по куполам. Рядом с собором — островерхая колокольня. Белокаменные палаты, названные архиерейскими, оттого что в них когда-то жил архиерей.

Ну, а возле самого вала и проходят старые немощеные улицы. Кто его знает, хорошо ли на них сейчас жить. Может, и хорошо. А может, и плохо. Хорошо, может, потому, что почетно. А плохо, может, потому, что ведь люди и получше живут.

Ксене вот, например, хорошо. Чего бы она иначе утром так радовалась. Запела песенку чуть вышла во двор. Видно, и спала удобно, и сон хороший приснился. И день будет у нее счастливый, понятный. И еще много таких дней.

Ксене, как всегда, на практику идти. С подругами, с товарищами. Сначала на практику, потом купаться, потом снова на практику, а там и опять купаться и так до самого обеда.

Ксеня перешла в десятый класс. В теории она много успела, а вот на практике еще маловато. Как, что, отчего — она, пожалуй, и знает. Да ведь еще надо уметь!

Там, на практике, капуста растет. Вернее, еще только хочет расти. А сурепка мешает. Эту сурепку нужно — вон! Чтоб не росла. Сурепка из семейства крестоцветных. Капуста тоже из семейства крестоцветных. Вот поди же, из одного семейства, а одна нужна, другая не нужна.

Этого, если ботанику не изучал, не понять. Как и многого другого. Но если изучал, то поймешь. Особенно, если увидишь на практике, своими глазами. А как же иначе! Девять классов — это целое образование, всё надо понимать.

— Здравствуй, Ксеня!

Это отец. Вышел лохматый, босой, рубаха навыпуск, зато улыбается. Летом отец спит один в клети.

Прошелся по огороду, сорвал стручок гороховый. Поднял с земли два-три яблока. Сам надкусил и Ксене крикнул:

— Лови!

— Спасибо! — ответила Ксеня.

— Придешь ко мне на колокольню?

— Некогда!

— А ты плюнь на все и приходи. У меня славно! Простор! Голуби! Во все стороны обозрение!.. И не жарко.

— Ладно, — сказала Ксеня. — Выйдет время, приду.

Да когда она придет-то! До обеда практика, потом по городу с подругами надо пройтись, осмотреться. Потом дома закрутишься… А там только выйдешь, а уж где-нибудь и Толик ждет.

Ксенина мать кричит ей из дому:

— Ксеня!..

Это значит, не уходи, мол, еще, по хозяйству надо помочь. Ты, мол, такая здоровая и молодая, а мы с бабкой такие больные и старые. Я в твои годы и ткала и пряла. И замуж собиралась, только не за отца твоего непутевого. За другого, ты того и не знаешь. Это значит, мол, нечего сразу на практику идти, а возьми коромысло и неси нам с бабкой воды.

Ксеня взяла коромысло, ведра и вышла за калитку.

Нет, не такая уж плохая у них улица. Между домами высокие деревья. Сквозь листву синие купола просвечивают. Днем оттуда доносится осторожный перезвон. На колокольне ремонтируют куранты старого времени. На большом циферблате вместо цифр — старинные буквы: аз, веди, глаголь…

А где ж это «буки»? Там ведь еще в старой азбуке «буки» было.

Ксеня это узна́ет. Она у отца спросит. Отец Ксени работает по реставрации. Правда, временно. Постоянно отца никуда не берут.

На их улицу часто заходят приезжие.

Бывает, что художники целыми днями под солнцем стоят. Всё рисуют. Кто красками, кто карандашами. Один даже углем рисовал. Порисуют, потом уходят.

Экскурсоводы водят сюда туристов. Туристы фотографируют. Сфотографируют и уходят.

Приезжают комиссии. Постоят и уходят.

Туристы уходят, художники уходят, комиссии уходят. А Ксеня остается. И ее улица с ней.

У Ксени коса. Длинная, до пояса. Таких сейчас не носят. Пора бы уже остричь, не маленькая, да мать не велит.

Только к празднику Ксеня заикнется, а мать ей:

— Ксеня!

Это значит, мол, вот чего выдумала! Стриженые лахудры. Стриженым бы только папироску в зубы и — фик-фок — чарли-стон. Я в твои годы, это значит, глаз ни на кого не подымала. Я шелковые чулки впервые надела в тридцать лет.

У матери тоже коса. И у бабки коса. Они их расчесывают по утрам и заплетают.

И Ксеня терпит. Подвязывает косу, когда нужно купаться или играть в волейбол. И на практике во время прополки подвязывает. Нехорошо ведь, чтоб коса волочилась по земле.

Дергать ее уже не дергают. А раньше дергали. Еще в восьмом классе. Только она отвернется, а кто-нибудь — хвать! Она знает, кто больше всего дергал. Это Толик. Но сейчас он уже не дергает. Потому что провожает домой. Какой смысл дергать, если домой провожаешь. И с другой стороны, если дергаешь, то зачем тогда провожать?

А вот идут монахи. Страшные монахи, бородатые! Один черный, другой сивый. Этим-то что надо на Ксениной улице? Раскачивают своими рясами. На головах — скуфьи.

Идут прямо на Ксеню.

Она свернула с тропинки, и они свернули с тропинки.

Она к водопроводной колонке, и они туда.

Ксеня пустила воду в ведро, а сама глаз с них не сводит, в бороды смотрит. Чуть чего — убежит.

Ведро наполнилось, тут и подошли монахи.

Черный сказал басом:

— Вот он, влагоносный источник, способный утолить нашу жажду.

— Воистину, — сказал сивый. — Дочь моя, дозволь напиться воды.

— Пейте, — сказала Ксеня.

Пусть пьют. Воды не жалко. А чуть чего — она убежит.

— Неловко так-то, — сказал сивый. — Надобно стакан.

— У меня нет стакана, — развела руками Ксеня.

Черный пробасил:

— А вот мы к дому-то подойдем…

Вот ведь как дело оборачивается.

Только Ксеня приготовилась поднять ведра на коромысло, а тут монахи в руки берут по ведру.

— Не надо, я сама! — испугалась Ксеня. Но поздно. Так и осталась с пустым коромыслом.

Монахи ей воду несут! В одной руке ведро, другой рясу поддерживают. Как бабы сарафан.

«Вот еще навязались на мою голову», — подумала Ксеня. А что ж, и правду подумала. Не очень-то весело с монахами к дому идти…

— Вы какой обители, благоверные? — спрашивает бабка. А сама вся от любопытства дрожит.

— Мы сами по себе, — говорит сивый.

— Вота-а!.. Значит, странствующие?..

— Странствующие, путешествующие… — басит черный монах. — Сохраняющая избавляюща их от всякого злого обстояния видимых и невидимых враго-ов…

Бабка крестится. Отец бежит в огуречные грядки.

— Ну, давай, Вася, — подталкивает сивого черный.

Сивый подымает край рясы.

На лице у бабки — страх, у матери — удивление, у Ксени — насмешка. А монахи уже откупоривают чекушку и наливают водку в стакан.

— Господи, благослови, — говорит басом черный и пьет. И у него течет по усам.

— Господи, благослови! — фальцетом выкрикивает сивый и тоже пьет. И у него тоже течет по усам.

Тут подходит отец.

— Что же вы так-то… — говорит он, косясь на пустую бутылку, — я огурчика вам принес.

— Не успел, шалый… — ворчит мать вполголоса.

— А мы ягодкой закусим, — говорят монахи. — Кисленькой.

Они жуют крыжовник из бумажного кулька и кряхтят. И щурятся на солнышко. Утирают бороды.

— Может, пожертвуете стакан, христиане? — гудит черный.

— Это как же?.. — недоуменно начинает мать.

Но бабка ее перебивает:

— Пожертвуем, пожертвуем. — И крестит монахов: — Прости им, господи, прегрешения их милосердием твоим…

Монахи кланяются и уходят.

Туда, откуда пришли. Или в другое место.

«А может, и не было монахов?» — удивленно думает Ксеня через минуту.

И выглядывает за калитку.

На улице и правда никого нет.

А солнце где-то там, за деревьями, веселое, сильное! В вышине птицы кричат.

— Ксеня! — на крыльцо выходит Ксенина мать. В руках у нее старая, облезлая кошелка.

Это значит, Ксеня, практика твоя не убежит. Мы с бабкой больные, старые и так далее. Сбегаешь в торговые ряды.

— Булки купи, — говорит мать. — Макарон килограмм, а если не будет, то эти, как их… рожки. Две пачки маргарину. Деньги у меня крупные — пять рублей. Не потеряешь?

Нет, не потеряет. Как она их потеряет, если зажала в кулаке.

— Кошелку-то, кошелку! — кричит мать.

Но Ксеня уже у калитки.

Кошелка облезлая. А Ксеня молодая. Ее уже мальчик провожает. И за косу не дергает. А матери-то этого не понять.

И вот она уже на чистой улице, по которой туристы ездят в музей.

Уток отсюда гоняют: автобусы мчатся на полной скорости. Всякие автобусы: львовские и «Икарус»-люкс. С занавесочками внутри.

Туристским ветром заносит сюда разные московские новости. То сувенирный киоск из стекла и металла. То весь прозрачный телефон-автомат. А недавно по ночам стала гореть синяя вывеска: «Сберегательная касса».

Сувениры Ксене не нужны, звонить некому, а в сберкассе нечего хранить. Но она гордится этой красивой улицей. И еще лучше здесь будет. Вот вдоль дороги квадратами дерн укладывают. А бывшей земской управе делают полный ремонт.

Выше, на площади, гостиница. Ресторан при гостинице. Или гостиница при ресторане? Самое чужое место для Ксени в городе.

Здесь старушки ходят в брюках, парни в темных очках.

Старушки нацеливают фотоаппараты.

Дети настраивают транзисторы.

Девушки раскрывают зонтики.

Мужчины хлопают дверцами машин.

Это, Ксеня, всесоюзный туризм.

— Знаете, а я решила оставить этюдник в машине, — говорит загорелая девушка с золотистыми волосами.

Ты туда не гляди. Не томись. Но и не бойся. Этот праздник еще и у тебя впереди.

— Видите ли, в архитектурном отношении, — говорит старик в белом берете, — эта церковь интересна как один из вариантов сочетания зимних храмов деревянного типа…

Все будешь знать о своем городе, чего не знаешь. И о других городах.

Прилетела стая ворон, облепила церковь. Сидят вороны на крестах и перья чистят.

А над городом вдруг поплыло: трень-бим-бом… трень-бим-бом!..

На площади у торговых рядов что-то происходит. Народ остановился, яркий свет вспыхивает и кто-то там в рупор кричит. Что же это происходит? Кто же кричит? Надо подойти, рассмотреть поближе. Может, это и Ксеню касается. Может, имеет самое прямое отношение к ней.

А-а, нет, не имеет. Это киносъемки. Фильм снимают.

Но немножко все-таки имеет. Она ведь любит смотреть фильмы. Не только любит, но даже обожает. И в библиотеке иногда просит журнал «Экран».

Значит, надо встать со всеми вместе возле веревки и разобраться, что же здесь происходит. Что снимают. Кто это в рупор кричит.

Вот артисты, переодетые в костюмы.

Полная женщина в длинном платье и с зонтиком.

Купец в черном кафтане.

Усатый городовой.

А вот монахи в рясах — черный и сивый! А, голубчики! Которые ей воду несли!

Баба с яблоками.

Баба с курами.

Мужик с мясом.

Цыганка.

Да ведь это же базар!

А магазины закрыты. Там теперь будто бы лавки. Вывески нарисованы: «Калаушинъ и сынъ». «Изготовление сундуковъ». «Медныя работы». И еще помельче, отсюда не прочесть.

Все перекрашено из белого в серый. Что ж это они понаделали! Ведь недавно только в торговых рядах был ремонт.

А монахи-то, монахи как вышагивают! От настоящих не отличишь.

В рупор кричит загорелая женщина с голыми руками. На голове бумажная треуголка.

— Прошу общего внимания! Сережа! Таня! Все по местам!

Рядом с Ксеней старик почтальон. Сумка у него уже пустая. Всё разнес.

— Вот сейчас начнут… — говорит он и волнуется. — А Калаушина у нас такого не было. Пойти сказать?..

Но он не идет. Боится.

— Да ладно… — говорит ему кто-то сбоку, — И так сойдет.

Почтальон волнуется еще больше. У него даже руки дрожат от волнения. Он говорит громко, в надежде, что его услышат:

— Был Сизов, был Касперов и был этот… Розенкамп! А Калаушина не было. Вон старики подтвердят.

— Послушайте, — говорит учительница из младших классов. — Иван Дмитрич, это ведь искусство. А искусство — это вымысел.

Почтальона уговаривают, и он теперь совсем не идет. Даже умолкает. Но по тому, как его руки щиплют веревку, видно, что с неправдой он не примирился, не-ет…

И Ксене жалко почтальона. Но ей все равно интересно смотреть на вымысел.

Так она стоит неизвестно сколько.

И все другие стоят.

А там на площади, за ограждением, мимо прилавков едет нагруженная капустой телега.

Полная дама, тыча зонтиком, приценивается к мясу.

Баба хватает с телеги кочан капусты.

— Смотри-ка, смотри-ка, она у него украла! — кричит почтальон.

Молодой человек в цилиндре покупает курицу.

Городовой ведет бабу, а она ругается.

Почтальон подталкивает соседа:

— Никак и правда в участок ведет!..

И вдруг — пошла, пошла, пошла через площадь красивая барышня с тонкой талией.

И вдруг — побежал, побежал, побежал за ней молодой человек в цилиндре.

— Варенька! — кричит. — Это вы, Варенька! — споткнулся, упал на колено. Курица вырвалась из корзины, полетела!..

— Ой, что это он? — засмеялась женщина с ребенком.

Старуха ответила ей:

— Чудит…

— Вы приехали, счастье мое, вернулись!.. — говорит молодой человек, отряхивая штанину. — А мы ведь с маменькой с тех пор все ждем вас и ждем… Пойдемте скорее к маменьке!..

— Стоп! — кричит человек в белой панаме. — Таня, слезы! Улыбка сквозь слезы. — И подходит к артистам. — Пальчики нужно ломать от радости и от жалости, Таня!

— А что, — спрашивает мужчина в фуражке лесника, — слезы у них настоящие или слюнями мажут?

Но ему никто не отвечает. Надо поглядеть, прежде чем отвечать.

А к ограждению всё новые люди подходят.

Кто-то Ксеню трогает за плечо. Оглядывается — Толик. Ах да, ведь Толик! Мама, магазин, практика! Толик спрашивает:

— Идешь?

Идет, конечно! Вот только в магазин сбегает. И немножко еще посмотрит. Налево посмотрит, направо посмотрит… На все ведь интересно смотреть. Вот монахи, что они будут делать? А полная дама купит мясо у мясника или нет? А Таня заплачет?

— Грядку тебе занимать? — спрашивает Толик.

Конечно занимать.

— Ты недолго?

Конечно она недолго. Долго-то ей зачем.

— Гляди, гляди, плачет!.. Ах ты, шельма! — улыбается почтальон.

— Да больно ты видишь, — не верит ему лесник. А сам вытягивает шею, вглядывается.

— Нет, правда, слеза блистает! Вот! А ты говоришь — вымысел!

— Плачет… — вздыхают в толпе. — Ну и слава богу.

Ксеня оглядывается. Но Толика уже нет. Исчез Толик.

— Стоп! — кричит человек в белой панаме — режиссер. — Извозчик, вы проезжаете слишком быстро! Софья Марковна, общий план!

Ксеня глядит на молодого человека в цилиндре. Он снимает цилиндр и становится совсем молодым.

— Надо же, — говорит учительница, — какие юные актеры.

Он подходит совсем близко. Глядит на толпу. На учительницу начальных классов. На почтальона. Потом на Ксеню. Снова на почтальона. Снова на Ксеню. На Ксеню. Опять на Ксеню.

А она на него.

Он расстегивает сюртук и вытирает платком шею. И глядит на Ксеню.

А она на него.

— Замаялся ты, мужик, — говорит лесник и вытирает лицо.

Молодой человек смеется:

— Так ведь и вам не легче!..

И смотрит на Ксеню.