Читаем Бельгийский лимонад онлайн бесплатно

В старину существовало поверье: если написать на бумажках цифры 220 и 284, потом скормить одну бумажку юноше, а вторую — девушке, через некоторое время молодые люди начнут испытывать взаимное влечение и беспременно полюбят друг друга.

А какую цифру надлежит преподносить на завтрак Ее сиятельству Музе, дабы она — нет, не заикаюсь о любви! — пусть просто улыбалась бы иногда начинающему автору?

Уверен: такая цифра в природе существует. Однако мне лично открыть ее не посчастливилось. Поэтому, когда набрался смелости принести один из первых рассказов на суд известному сибирскому писателю Афанасию Лазаревичу Коптелову, он, ознакомившись с моим творением, спросил с добродушной лукавинкой:

— У тебя дома какое отопление?

— Паровое, — ответил я, недоумевая.

— Жаль, что не печное, — сказал писатель, — тут двадцать восемь страниц, значит-вот-да, можно бы использовать для растопки... Ну, а вот об этой страничке давай поговорим.

На странице, что держал в руках, были отчеркнуты карандашом два абзаца — как раз те, в которые мне во время работы над рассказом не удалось втиснуть ни одного красивого выражения, ни одной звонкой фразы.

— Здесь живинка теплится. Обещающая живинка, значит-вот-да. Так и нужно писать.

И стал расспрашивать, чем занимаюсь, какие планы на будущее. А в заключение посоветовал:

— Если перо не баловство, надо идти в газету. Лучшей школы не знаю.

Выходила тогда в Новосибирске газета «Железнодорожник Кузбасса», редактировал ее старый партийный работник и опытный газетчик Иван Николаевич Филиппов. Пришел к Филиппову, сообщил о своем категорическом желании пополнить ряды сибирских журналистов.

— А ты писал когда-нибудь для газеты?

— Еще бы, — отвечаю, — в институте ни одна стенная газета без моего участия не обходилась.

— Нет, я не про стенную, а про настоящую спрашиваю.

Чего не было — того не было, до настоящей руки не дошли.

А он дальше спрашивает: что есть за душой, что умею делать, чем могу быть газете полезен?

— Стихи могу сочинять. Вот, к примеру...

— Примера не надо. Стихи в газете — пирожное, а нам хлеба подавай: информацию, фельетон, очерк.

— Ну, что же, можно и хлеб. Надо попробовать. Не боги ведь, это самое...

— Не боги, верно. Можно попробовать. Только возьмем с испытательным стажем. На месяц. Не справишься — уволим. Согласен?

Он спрашивал, я думаю, в надежде, что благоразумие у меня возьмет верх. Ему ведь не было известно, как похвалил мои два абзаца Коптелов.

— Все на летучку! Гармошки с собой!

Никакой гармошки у меня не было, отправился налегке, прихватив на всякий случай чистый блокнот. Но и остальные сотрудники редакции, собравшиеся в кабинете Филиппова, тоже не имели при себе ни гармошек, ни баянов, каждый держал в руках лишь по толстой папке.

Я толкнул локтем Яшу Симонова:

— Где же гармошки?

Яша поглядел на меня с жалостливым выражением на лице: ах, серость!

Он был матерым газетным волком, Яша Симонов, у него за плечами, кроме блестяще пройденного испытательного стажа, насчитывалось уже целых два месяца профессиональной журналистской работы.

— Гармошкой у нас, газетчиков, называется вот это, — показал Яша папку со сдвоенным, наподобие меха, корешком; в папке хранились длинные полоски бумаги с оттиснутыми на них типографским шрифтом столбцами корреспонденций.

Тем временем началось совещание.

— Что мы имеем? — возгласил редактор, оглядывая собравшихся. — Мы имеем почти совершенно готовые внутренние полосы. Только на второй надо поставить манжетку, а на третьей не хватает двух чичирок. В гармошке у Симонова, я вижу, изрядный запас гранок, уверен, есть и мелочевка.

— Вам все кажется, что Симонов не вышел из детсадовского возраста и по-прежнему гонит чичирки, — проворчал Яша, принимаясь тем не менее перебирать оттиски. — Вот видите, именно мелочевки и нет!

— Значит, надо в темпе сделать!

— Ну, если надо...

Совещание продолжалось. В разговор вступил ответсекретарь:

— На третьей полосе еще шапку заменить бы, — сказал в раздумье. — Не очень, как мне кажется, доходчивая шапка.

— Да, шапку следует заменить, — согласился редактор. — А на второй мне, откровенно говоря, не очень нравится верстка: зачем потребовалось втискивать Симонова в сапог, разве не лучше было предоставить в его распоряжение подвал? Тогда и хвост не пришлось бы парню отрезать.

— Симонов сам на сапог согласился.

— Под давлением, — вздохнул Яша. — Вы надавите, так и на верхушку согласишься.

Редактор постучал карандашом:

— Хорошо, не будем препираться... Чичирки наберите светлым петитом, манжетку — боргесом. И разгоните ее шпонами, чтоб воздух был... Что у нас в наличии на четвертую полосу?..

Я чувствовал себя дремучим дикарем, оказавшимся в кругу высокоцивилизованных марсиан, которые запросто отрезают друг у друга хвосты, втискивают один другого в сапоги, добывают с помощью неведомых шпон воздух, набирают светлым петитом чичирки и заменяют не очень доходчивые шапки.

Заканчивая летучку, редактор призвал:

— Больше внимательности, товарищи: корректоры то и дело вылавливают вслед за нами блох.

Ну, граждане марсиане, чего-чего, а такой антисанитарии от вас не ожидал.

Каково бедным корректорам!

Стрелочник прислал в газету письмо — кипу тетрадных страничек, исхлестанных гневными, убегающими книзу строчками.

— Десяток, — сказал редактор, передавая их мне. — Во всяком случае, не больше пятнадцати.

— Чего — десяток?

— Сократи до десяти-пятнадцати строк. Оставь самый смысл, квинтэссенцию. И учти: идет в номер.

Разговор происходил утром, во время летучки. В конце дня, окончательно остановившись на сто шестом варианте и перепечатав его на машинке, принес письмо редактору.

— Всё, — заявил тоном Александра Македонского. — Можно подписывать в набор.

Иван Николаевич несколько раз перечитал заметку, посмотрел зачем-то на оборотную сторону листка, спросил с искренним недоумением:

— Послушай, о чем ты тут хотел сказать?

— Да не я — стрелочник же пишет...

— Действительно, материал авторский, как мы говорим. И какую мысль намерен был выразить автор?

— Ну, как же, — закричал я, — очень же все просто: на станцию не подвезли керосина, поэтому нечем заправлять стрелочные фонари. Это угрожает безопасности движения поездов.

— Вот теперь понятно. Действительно, все очень просто.

Поглядел на меня с усмешкой.

— У тебя как завтра со временем?

— От вас зависит, — пожал я плечами.

— Тогда вот что сделаем: вывесим номер с этим материалом на стенде, а тебя поставим возле, и ты всем читателям будешь разъяснять, о чем твой бедный стрелочник вознамерился поведать общественности.

И вернул письмо — с тем, чтобы я подготовил к печати новый вариант.

На этом, сто седьмом по счету варианте, и остановились. Письмо заняло в газете шесть строк. Шесть строк вместе с подписью автора. И все в нем было теперь понятно.

Но редактор не знал, что дома, ночью, во сне я сочинил еще восемьсот девяносто четыре варианта, и все лучше того, который опубликовали.

Газетчики — удивительная нация: со своими законами, нравами, обычаями и, конечно, со своим языком, словарный фонд которого представляется новичку непроходимой чащобой.

А ведь я пришел не просто в газету, но в газету железнодорожную, и на меня, кроме «петитов», «чичирок», «шпон», «манжеток», низвергнулся еще водопад транспортных терминов, сокращений, жаргонных словечек.

Первым моим педагогом на этом поприще стал Яша Симонов. Собираясь в командировку, предложил:

— Хочешь, поговорю с редактором, чтобы отпустил со мной?

— Еще бы не хотеть!

— Тогда лети на станцию, найди контору путейского околотка и спроси дорожного мастера Андреева: пусть выделит самый быстроходный модерон.

Нет, конечно, я и вида не подал, что не имею о модероне ни малейшего понятия, только позволил себе спросить:

— Разве не на поезде поедем?

Яша вздохнул:

— Что мы имеем на дворе? Мы имеем на дворе лето. А какой уважающий себя журналист ездит летом на поезде!

Больше вопросов не возникло. Я кинулся на станцию, а Яша взял на себя труд разыскать с помощью телефона Андреева, с которым был в приятельских отношениях, и предупредить о моем визите.

Дорожный мастер встретил с непроницаемым лицом. Да, Симонов звонил, и он готов показать все, имеющиеся в его распоряжении, модероны. Так сказать, на выбор.

На задах конторы околотка стоял сарай, в котором хранился различный путейский инструмент. Но Андреев повел не в сарай, а — за сарай: там, приваленные к стене, ржавели махонькие рельсовые тележки, на каких путейцы перевозят костыли, гайки, подкладки и прочую металлическую мелочь.

Сделана тележка так: два колесика (в затылок один другому), над ними — дощечка шириной в две ладони и длиной в полметра, а от нее вверх и чуть вбок — шест, держась за который путеец катит модерон по рельсу.

— Любой, — сказал Андреев. — Какой на вас глядит.

...Я не задушил Яшку лишь потому, что в тот момент, когда мои пальцы готовы были сомкнуться у него на горле, он успел выпалить:

— Дурень, меня самого этак же в первый день разыграли...

Шла подготовка к выборам в Верховный Совет республики. Редактор дал задание написать тематический обзор многотиражек.

— Надо проанализировать, как освещается ход предвыборной кампании.

Я обложился подшивками и, с короткими передышками на обед и сон, просидел за столом без малого неделю. Наконец обзор был готов — одиннадцать, написанных от руки, страниц.

— Перепечатывать пока не нужно, — сказал Филиппов, — вдруг что-нибудь придется поправить.

Внимательно прочитал рукопись, потом вооружился красным карандашом и с угла на угол перечеркнул одну страницу, другую, третью... Когда остались две с небольшим страницы, позвал:

— Бери стул, садись рядом: будем править.

И мы дружно выправили оставшиеся страницы, придав им тот вид, по поводу которого принято говорить: живого места не сыскать. После этого Филиппов взял чистую папку, упрятал в нее рукопись, положил папку к себе в стол, а мне сказал:

— Напиши-ка, брат, весь обзор заново. С учетом, так сказать, сегодняшнего опыта.

Теперь потребовалось на всю работу уже только два дня. И — совпадение — получилось опять одиннадцать страниц. И опять Филиппов, внимательно прочитав обзор, искрестил две трети рукописи, усадил, как и в тот раз, меня рядом, вновь мы выправили оставшиеся страницы, он упрятал их в папку, а мне сказал:

— Попробуй еще разок. С учетом, так сказать, сегодняшнего опыта.

Короче, я написал шесть вариантов обзора. После того, как совместно выправили последний вариант, Иван Николаевич, упрятав его в ту же папку, похвалил:

— Хорошо написал. В таком виде вполне можно бы опубликовать. Но в газете сейчас очень тесно, пока от публикации воздержимся, а папочку возьми на память.

Когда я вернулся в свою комнату, Яша спросил:

— Теперь ты, конечно, хорошо написал?

— Хорошо.

— Но от публикации, конечно, воздержитесь?

— Воздержимся.

— А папочку, конечно, на память?

— На память.

— Все правильно, старик: школа есть школа. А теперь пойдем, покажу тебе, как можно освоить все жанры без пота и крови, и, главное, без этой папочки.

В коридоре висела доска, на которую до этого как-то не обращалось внимания. Просто не до того, очевидно, было. На доске манил, и обещал, и радовал душу благородный заголовок:

— Читай, старик, — покровительственно похлопал по плечу Яша. — Насыщайся, пропитывайся, перенимай. Если возникнут вопросы, не стесняйся.

«Рецепты» содержали рекомендации, как писать передовые статьи, критические корреспонденции, фельетоны, театральные рецензии, очерки:

«Очерк пишется так:

Вступление (четыре фразы) — о тех метеорологических условиях, в которых предстоит жить и творить герою. Желательно с лирическими интонациями.

Два абзаца — завязка, в которой должен содержаться достаточно внятный намек на удовольствие, что ожидает читателя, если он наберется терпения дочитать очерк хотя бы до середины.

Пять слов — об окружающей обстановке.

Пять страниц — воспоминания о прошлом (детство, отрочество, юность), переплетающиеся с историческими сведениями познавательного характера.

Беседа героя с председателем месткома (руководителем предприятия, секретарем парторганизации, представителем главка, заместителем министра), приоткрывающая завесу над теми трудностями, которые предстоит преодолеть герою. Это — три-четыре страницы, не больше.

Пол-абзаца — преодоление трудностей. Кульминация. Философское осмысление морального облика положительного героя.

Заключительный аккорд (полторы страницы) — возвращение героя после работы домой, вечер, половодье огней, гудки автомобилей, негромкая песня, доносящаяся откуда-то из-за невидимой реки, светлая грусть и легкое чувство голода.

Многоточие...»

Рядом с этим рецептом на доске помещалась МЭЖДК — Малая Энциклопедия «Железнодорожника Кузбасса»:

«АБЗАЦ — фраза, начинающаяся с красной строки. Имеется в каждой статье, чего нельзя сказать о мыслях.

АВТОР — человек, который встречает после опубликования своей статьи единственную знакомую строчку — собственную подпись.

БЛОХА (газетная) — особый род насекомого, на которое не действует химия.

ВОДА — жидкость, занимающая четыре пятых поверхности земли. В такой же пропорции содержится в отдельных корреспонденциях.

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР — человек, главнее которого лишь читатель.

ГОНОРАР — см. касса.

ЗАМЕТКА — см. чичирка.