Читаем Белая Мария онлайн бесплатно

А ложное свидетельство у тебя есть? — спросил ты[1]. (Ты любил задавать такие вопросы. Есть у тебя благородный коммунист? А иллюзионист? Может, и антикоммунист найдется?)

На этот раз имелась в виду заповедь. Восьмая, добавил ты. Не произноси…

У меня было. В самый раз для твоего фильма.

О женщине и мужчине, которые стояли в дальнем конце стола…

Нет. О матери, которая стояла напротив, довольно далеко от них, потому что стол был длинный.

Снова не так. О девочке, которую мать держала за руку…

Нет, все-таки о женщине и мужчине. Вежливые, приветливые, средних лет, у женщины на плечах гуральский платок, цветастый, с бахромой.

Стол был накрыт чем-то белым, то ли скатертью, то ли салфеткой.

Мать не захотела садиться. Смотрела выжидающе на хозяев, на эту пару у стола, но видно было, все яснее было видно, что они никуда не торопятся.

Как вы знаете, начала женщина, мы люди верующие..

(Мать кивнула. Серьезно, с уважением.)

А нужно лгать.

И где, в храме. Перед лицом Господа Бога.

Вы должны…

Пальцы сплетали и расплетали концы бахромы.

Вы должны нас понять.

Ее фамилия (жест рукой в сторону девочки).

Ее имя (жест рукой).

Почему такая большая, почему так поздно, а что с ее отцом? Вдруг ксендз спросит, что с отцом?

Все неправда, ну просто все, и где, в храме…

Она говорила все сбивчивее, все сильней нервничая: вы должны понять…

Незачем было это повторять, мать поняла с первого раза. Они люди верующие, лгать не могут, свидетельства о крещении не будет.

Попрощалась.

Они спустились по лестнице.

Вышли на улицу, остановились.

Стояли, стояли…

Сколько можно стоять посреди улицы. Когда волосы, которые мать в то утро обесцвечивала особенно старательно, прядка за прядкой, при свете летнего дня еще желтее, чем обычно, ужас, какие желтые. О глазах и говорить нечего… сколько можно… Пойдем, шепнула девочка. Пойдем. Ну пойдем же.

Годится?

Конечно, обрадовался ты. Но… ты замолчал, снял очки, взял сигарету.

Но?..

Там было что-то еще.

Да? И что?

Не знаю.

Ничего не было.

Ты упорствовал: было, только мы не знаем — что.

Ну и вы — ты и твой сценарист[2] — вставили гестапо. На всякий случай. А еще АК — хозяин был связан с Кедивом[3]. Люди, к которым они должны были пойти с этим свидетельством, работали на гестапо, крестных родителей могли схватить, хуже того — могла провалиться вся аковская подпольная группа. (Сведения были ложными, никто на гестапо не работал, но выяснилось это слишком поздно.)

Вам все стало ясно.

Вы написали сценарий.

Кроме гестапо, вы вставили человека, который привел девочку, это он держал ее за руку. От матери ты отказался. Вы — ты и соавтор сценария — решили, что будет вечер. «Вечер, холодно, девочка замерзла».

А был не вечер, был день. Трамваи, рикши, много прохожих и желтые волосы.

Чая тоже не было, ну да ладно, ты хотел, чтобы был чай, пускай. Поставил на стол чашки (из хорошего фарфора, добавил ты, хотя все разные). Выпей чаю, уговаривала хозяйка девочку.

Опять показывали «Декалог», восьмую часть. В неплохое время, сразу после концерта на пляже в Рио-де-Жанейро.

И опять я недоумевала. Почему ты не поверил, что это из-за Бога? Девочка поверила. Точно. Я ее довольно хорошо знала.

Читай вслух.

Quid petis ab eccl… ecclesia…[4] Это ксендз. А мы: веры. По-польски.

Что — веры?

Требует. Потому что он спросит, чего требует от Церкви Божией.

Кто?

Она, естественно, ее ведь будут крестить. Fides quid… Это ксендз. Что дает тебе вера.

И что дает?

Вечную жизнь. Это мы.

А ксендз только к ней обращается?

Ее же будут крестить, значит — к ней.

Если к ней, пусть она и отвечает.

Ей нельзя. До семи лет говорят крестные, как за младенца. А если родители умерли, так крестные вообще всё.

Что — всё?

Опека, воспитание. Всё. Ксендз так сказал.

А можно по листочку?

Ксендз просил наизусть. Но в случае чего причетник подскажет.

И причетник тоже будет?

Должен быть. Дальше ксендз спросит ее про сатану. Отрекаешься ли ты от злого духа? Отрекаюсь. Повтори.

Отрекаюсь.

И от всех дел его?

Отрекаюсь.

И от всей гордыни его? Ну и крестит ее. И подает нам свечу, а мы…

Погоди. Он-то себя как вел?

Кто?

Причетник. О чем-нибудь спрашивал?

Почему так поздно. Удивлялся: только сейчас собрались крестить? Я объяснила, что отец был безбожник, а он: и дед тоже безбожник? А мать с бабкой не могли позаботиться, чтоб окрестили?

Так и спросил?

Ну. И еще органист. Про мать. Он должен будет записать в метрическую книгу. Хвастался, что учился каллиграфии… Будешь дальше слушать? Мы берем свечу, и ксендз говорит: прими зажженную свечу и храни свое крещение безупречно, дабы, когда придет Господь на свадебный пир, ты смогла Его встретить… Красиво. Были б у нас дети, мы бы их тоже так красиво крестили… Чего молчишь?

Думаю.

О чем?

О том, что если родители… Отца уже нет, мать в любой момент… Тогда мы с ней уже навсегда?

Навсегда. Ксендз так сказал.

Чего замолчала?

Крестить будем в ризнице, под распятием. Распятие аж до потолка, и фигура вся как на ладони. Я смотрела на лицо. На стопы. Хорошо так врать при Нем? Она ни веры от Церкви не требует, ни сама в Церковь не верит, даже имени настоящего не называет. Ты хоть знаешь, как ее зовут?

Так это могло выглядеть.

Так они могли бы разговаривать и в твоем фильме, понадобились бы только еще кое-какие типичные для оккупации детали. Тусклый свет карбидной лампы, хлеб с солью и капелькой подсолнечного масла, затемненные окна… твой сценограф отлично знает, как это делается.

Вот только другого фильма уже не будет.

Прожила у них она (девочка эта)… сколько — неделю? две? И всякий раз одно и то же: просыпается ночью и не знает, где она и как попасть в уборную. Такая большая и писается, удивлялась утром хозяйка. Тем не менее было неплохо. В шкафу щель, дальше ниша, можно даже присесть. Она туда залезала, когда должны были прийти чужие. Однажды пришел мужчина. Не постучался. Может, у него был ключ, может быть, хозяева не заперли за собой дверь. Скорее, был ключ. Он ее сразу заметил. Еще пальто не снял, еще не отпустил дверную ручку, а уже на нее смотрел. Наконец закрыл задвижку — и улыбнулся.

Здравствуй, сказал.

Она молчала.

Он повторил: здравствуй, я — Марек…[5]

Она встала.

Прошла мимо мужчины и…

Как можно было?! Она, смышленая шестилетняя девочка, которая в тайнике ни разу не заплакала, не кашлянула… Что сделала? Вошла в шкаф!

При чужом человеке!

Раздвигала одежду, искала проход! Нет, ей не было страшно. Она злилась. Обозлилась ужасно. Надо же, так себя повела, на глазах у чужого. Как идиотка. Мало того что позволила застичь себя врасплох, еще и прячется. Что он о ней подумает? Вот, подумает, дурочка! От злости и стыда она расплакалась. Ее плач доносился из шкафа, из-под пальто, которые свалились с плечиков… Перестань, говорил Марек, выпутывая ее из вороха одежды. Успокойся, детка…

Новые хозяева потребовали свидетельство о крещении. Прежние должны были стать крестными. Остальное ты знаешь: мужчина и женщина в дальнем конце стола — стол, накрытый чем-то белым…

Ну да, не по порядку, знаю.

Должно быть: «…я — Марек».

Потом разговор о крещении.

Потом: «А ложное свидетельство у тебя есть?..»

А нужно, чтобы по порядку?

Так возьми и переставь.

…о крестном отце.

Что он был трусоват.

(Не был.)

Как это — не был? Бога не боялся?

(А, Бога. Ну, возможно…)

Интересно, когда больше. Когда согласился солгать и пойти крестить или когда отказался.

А может, просто испугался, что никогда уже от нее не избавится?

(От этой девочки, черненькой, с большими испуганными косящими глазами…)

Ну да. Только коснись еврейских дел — хлопот не оберешься. Того и гляди, в семье начнутся беды. Сиди и жди: что еще на тебя свалится. Только коснись…

Вот и все, что сказал твой тезка, тоже, кстати, режиссер, коллега.

Ты был прав: было что-то еще.

Подпольная деятельность, как оказалось. Термитки и особые задания. Не АК, наоборот, коммунисты.

Термитки? Заряды, которые взрывались не сразу, их подкладывали в немецкие военные поезда, идущие на фронт. Про особые задания я до сих пор ничего не знаю. Он о них вспомнил, когда после войны захотел к соратникам. Его взяли, бумаги у него были лучше некуда: письмо, написанное лично бригадным генералом, одним из командующих польской армией. «Я знаю Я.Ш., он предан нашему делу, — писал генерал. — Может пригодиться в милиции или в органах безопасности на Возвращенных землях[7]».

Я.Ш. пригодился на Возвращенных землях. Как и полагал бригадный генерал. (Которого все называли Марек, такой у него во время войны был псевдоним.)

Первым делом он принес присягу: к обязанностям своим относиться ревностно, поручения исполнять неукоснительно, секретную служебную информацию не разглашать, а в поступках руководствоваться представлениями о чести, порядочности и социальной справедливости. (Текст ему дали на листочке, достаточно было поставить подпись.)

Затем он получил: два офицерских мундира — шевиотовый и габардиновый, сапоги — хромовые и юфтевые, дерюжный поясной ремень и кожаный портфель. Портянок ни летних, ни зимних не выдали, в графе «портянки» значится: кокарда, одна штука.

Ему поручили немецкий сектор. Немцы и автохтоны. Немцев он выселял, за автохтонами присматривал, чтобы не поддавались на подстрекательства врага. Время от времени допрашивал тех, кто служил в АК. Одной из аковских девушек признался, что, хоть на фуражке у него орел без короны, но настоящего он сохранил. Придет время, снова буду его носить, заверил он девушку, полез в ящик и из самой глубины достал орла в короне[8].

Девушка из АК готова была пойти на сотрудничество с госбезопасностью. Послушай, детка, по-дружески отсоветовал ей Я.Ш., забудь, достаточно, что один из нас уже здесь. О чем не преминул сообщить в специальном донесении спецагент С-10.

Я.Ш. арестовали семь лет спустя.

За Эрика фон Ц., которым он занимался как немцем.

Фон Ц. был немец, граф и живописец. Жил в приморской местности. Было ему под шестьдесят. Высокий, худой, говорил мало, много курил, гулял с собаками по пляжу и смотрел на море.

Охотнее всего он рисовал солнце — восходы и закаты, но и весенние волны, и осенние штормы, приливы, отливы, дюны, каменистые пляжи… Рисовал Иисуса, идущего по волнам, а также маршала Роля-Жимерского[9]. Маршала без волн и размером пятьдесят на тридцать шесть сантиметров. Ленин, Сталин и Берут были побольше: пятьдесят четыре на семьдесят четыре каждый.

Около Ленина, Сталина и Берута[10] в перечне работ Эрика фон Ц. можно увидеть пометку: по заказу Управления общественной безопасности.

Стало быть, портреты заказывал Я.Ш. Платил, надо думать, прилично, и художнику хватало на краски. На спиртное, может, и не хватало, но бутылку Я.Ш. приносил с собой.

Он часто приходил, обычно вечером.

Выпивали. Разговаривали. Умолкали. Выпивали…

О чем они могли разговаривать — немецкий граф и польский офицер госбезопасности?

О термитках? Об особых заданиях? Но фон Ц. не воевал, староват был, к тому же у него была астма. Кажется, он копал рвы в каком-то лагере. Зато мог упомянуть двоюродного брата, Йоахима фон Ц., сокращенно Йохи. Тот тоже был граф, но по убеждениям левый и водил дружбу с другими левыми, например, с Есенской[11].

С кем? — мог в этом месте спросить Я.Ш.

С Миленой, приятельницей Кафки.

Чьей приятельницей? — мог допытываться Я.Ш., потому что ни в семилетке в Накле, ни на кулинарных курсах, которые он закончил, про Кафку им не рассказывали.

Кузен Йохи помогал евреям — фон Ц. перешел на почву, на которой собеседник чувствовал себя гораздо увереннее. Когда Гитлер занял Чехословакию, Йохи вывозил их в Польшу.

Упоминание о евреях могло кое о чем напомнить Я.Ш. Например, он мог сказать: «и я…» Или: «и у нас…», либо даже: «была однажды такая история…»

Нет, ничего этого он не сказал. Какое было дело графу до несостоявшихся крестин? У него хватало своих забот. Граф боялся, что его выселят. Что не дадут гражданства, даже права на проживание не дадут. Что не впустят Гизелу, его дочь. Что узнают про парабеллум. А больше всего он боялся худшего: разлуки с морем.

больше всего он боялся худшего: разлуки с морем

Я.Ш. ему помог. Во всем.

Граф остался в Польше.

Из Германии приехала Гизела. Она была медсестрой, ее взяли на работу, Я.Ш. попросил заведующего больницей.

И только этот парабеллум… Граф спрятал, Я.Ш. не сообщил. А еще эти вечерние разговоры… Агент С-10 не сомневался: немецкого графа и польского офицера госбезопасности могло связывать только одно — шпионская сеть.

Я.Ш. арестовали.

Он сдал дежурному партийный билет, фотографию жены — хрупкой шатенки с правильными чертами лица, из которой сегодняшние визажистки сделали бы настоящую красавицу, — и ежедневник на 1952 год. Это был плохой год для друзей Я.Ш., подпольщиков-коммунистов, но в его деле прокурор не усмотрел состава преступления. Довоенный парабеллум спрятал от Красной армии немощный старик, а что касается шпионской деятельности (продолжал прокурор), то не обнаружено «моментов, которые указывали бы…».

Я.Ш. получил обратно партбилет, фотографию и ежедневник и явился к своему начальству. Увы. Шпионом он, возможно, и не был, но проявил преступную бездеятельность.

На этот раз потребовалось сдать уже всё. Офицерские мундиры, дерюжный ремень, кожаный портфель и кокарду, одну штуку. И дать обещание не разглашать секретную информацию. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Текст был на листочке, достаточно было поставить подпись.

Миссия, возложенная на Я.Ш. генералом Мареком, была завершена.

Май был теплый, цвели форсиции и сирень, служба у Я.Ш. теперь была гражданская, в порту, наконец-то у тебя появилось свободное время, радовалась жена. В кино шло «Сказание о земле сибирской»[12]. Они купили билеты, жена надела летнее платье. Погас свет, и началась хроника.

Они увидели зал суда. Закадровый голос сообщил, что в Варшаве продолжается процесс генералов, показания дает свидетель, генерал…

Перед судейским столом стоял Марек. Худой, грустный, со страхом в глазах говорил о предательстве. Предатели, повторял…

Кто? — не поняла жена.

Тихо, шепнул Я.Ш.

В наших рядах имел место заговор… — продолжал Марек.

Что имело? — шепнула жена.

Тише, ну пожалуйста…

Свидетель подтвердил все пункты обвинительного акта, объявил диктор.

Господь милосердный, шептала жена.

Начался фильм. На экране появился актер, в которого были влюблены все сотрудницы Управления госбезопасности, — Владимир Дружников.

(Отказываешься ли ты?.. Как там было? — спросил Я.Ш.

Был вечер, они возвращались со «Сказания о земле сибирской».

Она не поняла.

С сатаной этим… Отказываешься…

Отрекаешься. Отрекаешься ли ты от злого духа. Почему ты спрашиваешь?

И… от чего еще?

И всех дел его… Зачем тебе это? Что тут смешного?

Он смеялся все громче.

Имело место предательство… Отрекаюсь.

Имел место заговор… Отрекаюсь.

Перестань, испугалась жена, но на улицах было пусто и темно.)