Читаем Белая книга онлайн бесплатно
Белая книга
Безымянная рассказчица – единственный персонаж "Белой книги", сосредотачивается на белом цвете, чтобы выразить свою внутреннюю боль. Используя белый цвет, она пытается справиться с трагедией, осмыслить смерть старшей сестры в лирических взаимосвязанных зарисовках. От попыток представить себе первый опыт грудного вскармливания матерью малышки до наблюдения за падающим снегом и размышлений о бренности жизни, она создает по кусочкам пронзительную историю о горе и о нашем восприятии мира.
Серия: Другие голоса
Проза / Современная русская и зарубежная проза희랍어 시간
Серия «Другие голоса»
Печатается с разрешения автора и литературного агентства Rogers, Coleridge and White Ltd.
©, Han Kang, 2023
© Дарья Крутова, пере-вод, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Решение написать эту книгу пришло ко мне весной. Для начала я составила список всего белого:
Каждое новое слово в списке вызывало трепет в моей душе. Я чувствовала, что должна непременно закончить эту книгу, что ее создание изменит мой мир. Рану нужно обработать белой мазью и забинтовать.
Но через несколько дней, перечитав список, я задумалась: какой в этом смысл, зачем копаться в этих словах?
Как отпущенная тетива создает пронзительно печальный звенящий звук, так и эти слова, царапнув мою душу, рождают новый текст. Смогу ли я спрятаться за ними, прикрывшись белой марлей?
Я никак не могла начать писать, потому что не знала, как ответить на эти вопросы. В августе я переехала в столицу незнакомой мне прежде страны, сняла жилье. Прошло еще пару месяцев, ночи стали холоднее, и как-то, запив стаканом теплой воды таблетку от мигрени – моего мучительного неотвязного спутника, я вдруг кое-что поняла (довольно спокойно). Мне не спрятаться.
Иногда я особенно остро ощущаю время. Сильнее всего – когда болею. Я страдаю мигренью с тринадцати лет, она всегда приходит неожиданно и сопровождается спазмами желудка. В такие моменты жизнь останавливается, и, испытывая нестерпимую боль, я чувствую, как время стекает каплями-бусинами под надрезом от наточенных лезвий. Проведешь кончиком пальца, и тут же брызнет кровь. Делаю вдох – и понимаю, что еще один момент жизни пройден. Даже после того как мигрень отступает, это чувство остается, затаившись в ожидании новой встречи.
Стоя на крутом обрыве времени – зыбком утесе, – мы продолжаем движение вперед. Отчаянно занося ногу над пропастью, мы оставляем позади себя уверенность прожитой жизни и без оглядки шагаем в пропасть. Не потому, что смелые, а потому что другого пути нет. Даже сейчас я ощущаю этот риск. Мы безрассудно идем в то время, когда еще не жили, в книгу, которая еще не была написана.
Давно это было.
Перед заключением договора я заехала посмотреть квартиру.
Входная железная дверь, которая когда-то была белой, выцвела. Она была грязная, краска местами облупилась, и на этих участках образовалась ржавчина. Я могла бы запомнить ее как просто очень старую и грязную дверь, но не это главное. Дело было в том, как был написан номер квартиры – «301».
Кто-то – видимо, из прежних жильцов – нацарапал эти цифры прямо на двери острым предметом, вроде шила. Я внимательно изучила эти царапины. Огромная угловатая тройка в три пяди величиной. Потом поменьше, но несколько раз обведенный и перекрывающий тройку круглый ноль – он бросается в глаза первым. И наконец, единица – самая длинная и глубокая, выцарапанная с особым остервенением. По ранам этих прямых и изогнутых линий растеклась застывшая коричнево-красная ржавчина, как запекшаяся кровь. «Мне ничего не жаль. Ни места, где я живу, ни двери, сквозь которую я прохожу каждый день, даже своей чертовой жизни
Это была дверь квартиры, которую я собиралась снять, в которую я должна была въехать той зимой.
На следующий день после переезда, распаковав вещи, я купила банку белой краски и большую кисть. Стены кухни и комнаты, не заклеенные обоями, были испещрены большими и маленькими пятнами. Особенно грязно было вокруг выключателей. Я надела светло-серые треники и старый белый свитер, чтобы брызги от краски были незаметными. У меня не было цели сделать все идеально. «Если уж оставлять пятна, то лучше белые, чем грязные
Наконец, очередь дошла до входной двери. Каждое касание кисти делало измученную дверь чище. Выцарапанные шилом цифры исчезали. Пропала и похожая на запекшуюся кровь ржавчина. Устав, я зашла в квартиру погреться, а когда вернулась через час, обнаружила на двери разводы. Я использовала кисть, а не валик, поэтому на поверхности остались следы ворсинок. Тогда я нанесла еще один слой, потолще, и снова отправилась греться. Через час, обувшись, я вернулась проверить результат и увидела, что пошел легкий снег. На улице совсем стемнело, фонари еще не зажглись. Я так и осталась стоять там, машинально сжимая банку с краской и кисть в руках и отрешенно наблюдая за движением снежинок, которые медленно опускались на землю, как сотни перышек.
Новорожденный плотно запеленат в белоснежную простынку. Медсестра в роддоме потуже затянула ткань, чтобы малыш, привыкший к теплой материнской утробе, не испугался внезапного безграничного пространства. Человек, который только что научился дышать легкими. Человек, который не понимает, кто он, где он и что только что началось. Беспомощное создание, гораздо слабее птенца или щенка, самый младший из всех зверей.
Бледная от большой кровопотери женщина смотрит на плачущего ребенка. Она неловко принимает запеленатый кулек. Человек, который пока не понимает, как остановить этот плач. Человек, только что испытавший невероятную боль.
Вдруг младенец перестает плакать. Вероятно, он почувствовал родной запах. А может, потому что эти двое все еще связаны. Черные глаза ребенка, которые пока не различают предметов, обращены к лицу женщины – откуда слышится голос. Эти двое еще не поняли, что только что началось, но между ними существует крепкая связь. В тишине, где пахнет кровью. Между их телами – лишь белая пеленка.
Мне рассказывали, что мамин первый ребенок умер спустя два часа после рождения.
Это была девочка с белым, как лунный рисовый пирожок, лицом. Она родилась недоношенной, всего семи месяцев, и была очень маленькой, но у нее были ясные глазки, тоненький носик и ротик – чудесная девочка. Мама говорила, что никогда не забудет, как дочка смотрела на нее своими черными глазками.
Родители тогда жили в доме на отшибе в деревне, куда папу распределили учителем в начальную школу. До родов было еще далеко, поэтому мама оказалась совершенно не готова, когда однажды утром у нее неожиданно отошли воды. Поблизости никого не было. Единственный телефон в округе находился в магазине напротив остановки, в двадцати минутах езды. До возвращения папы с работы оставалось еще шесть часов.
Была ранняя зима, первые заморозки. Мама, которой тогда было двадцать два года, кое-как дотащилась до кухни, вскипятила воду и продезинфицировала ножницы – она где-то слышала, что так надо. Порывшись в коробке с шитьем, она нашла отрез белой ткани, которой как раз хватило на распашонку. Мама шила, превозмогая схватки и плача от страха. Закончив с распашонкой, она расстелила простыню, чтобы использовать ее как пеленку, и стала ждать, претерпевая все усиливающуюся боль.
Наконец она родила. Сама перерезала пуповину. Одела крошечное окровавленное тельце в только что сшитую распашонку. «Умоляю, не умирай», – снова и снова шептала она, гладя тихонько пищащую малышку, которая была не больше ладони в длину. Ее глазки поначалу были плотно закрыты, но спустя примерно час она вдруг разомкнула веки. Встретившись с ней взглядом, мама снова прошептала: «Умоляю, не умирай». Через час девочка издала последний вздох. Мама прижала ее к груди и легла, ощущая, как остывает ее тело. Слез больше не было.
Прошлой весной меня спросили: «Что такого произошло в вашем детстве, из-за чего вы стали так печальны?» Это было во время интервью на радио.
В этот момент я вдруг вспомнила про смерть маленькой сестры. Я выросла на этой истории. Самая беззащитная из всех детенышей, прекрасная и белая, как лунный рисовый пирожок, девочка. Из ее смерти родилась я.
Мне всегда было интересно, как это – «белая, как лунный рисовый пирожок», и в шесть лет мне удалось удовлетворить свое любопытство. Мы тогда готовили разные сладости к празднику. Из белоснежного рисового теста я лепила аккуратные полумесяцы – невероятно прекрасные, словно из другого мира. Но после обработки паром их цвет и текстура менялись, и они совершенно теряли вид. Блестящие от ароматного кунжутного масла, небрежно посыпанные сосновыми иголками, эти пирожки были вкусными, но слишком приземленными по сравнению с полуфабрикатами.
Наверно, мама тогда сравнивала личико погибшей малышки с только что вылепленными полумесяцами, до обработки паром. Оно было таким чистым. Мысли об этом мешали дышать, словно грудь сдавило железом.
Но тогда в студии я не стала об этом рассказывать. Вместо этого я вспомнила собаку, которая была у меня в детстве. Пэкку – умнейший пес, в котором текла кровь породы чиндо, умер зимой, когда мне было пять. Сохранилась черно-белая фотография, где мы с ним мило обнимаемся, но, как ни странно, я совершенно не помню его живым. Единственное, что осталось в моей памяти, – утро его смерти. Белая шерсть, черные глаза и все еще влажный нос. С того дня я не люблю собак. Теперь я ни за что не протяну руку, чтобы потрепать какого-нибудь пса по спине или холке.
Почему в этом незнакомом городе меня так часто посещают старые воспоминания?
Здесь я почти ничего не понимаю из того, что говорят люди, случайно задевшие меня плечом на улице, мне незнакомы многие слова на вывесках. Иногда я ощущаю себя заключенной в тюрьму, а порой представляю, будто я – это огромный остров, плывущий сквозь толпу. Кажется, что отголоски прошлого, неотделимый от них родной язык – все опечатано внутри меня. Чем жестче изоляция, тем ярче воспоминания. Давление невыносимо. Как будто прошлым летом я сбежала не в город на другом конце света, а в центр своего внутреннего «я».
Сейчас этот город окутан утренним туманом. Граница между небом и землей стерлась. Из моего окна видны лишь темно-коричневые очертания двух тополей, растущих метрах в пяти от дома, все остальное белым-бело. Хотя можно ли назвать белым это движение великой воды, которая безмолвно колышется между нашим и иным миром, удерживая каждую ледяную частицу черной влажной тьмы?
Помню, давным-давно выдалось у меня такое утро на острове. Мы шли по каменистой дорожке у моря. Все вокруг казалось необыкновенным. Сосны, сквозь ветви которых виднелось море. Крутые пепельные скалы. Затылки моих спутников, наблюдавших за покачивающимся под туманом черным морем, которое выглядело в тот день особенно холодным. Но когда я прошла тем же маршрутом на следующий день, я удивилась, насколько обыденным оказался пейзаж вокруг. То, что мне казалось таинственной топью, на самом деле оказалось высохшей пыльной лужей. Вчерашние неземные сосны росли за колючей проволокой. Темно-синее море было неподвижным, как на открытке. Все будто затаило дыхание. Затаило дыхание в ожидании нового тумана.
А что делают городские призраки во время туманного рассвета? Отправляются на молчаливую прогулку в долгожданном тумане? Беседуют на незнакомом мне языке сквозь частицы воды, от которых даже голос становится белым? Безмолвно общаются кивком или поворотом головы?
Этот город я увидела в фильме, снятом с американского военного самолета весной 1945 года. Кино показывали на втором этаже мемориального музея в восточной части города. Титры сообщали, что за полгода с октября 1944-го было разрушено 95 процентов всех строений. Это единственный европейский город, которому удалось восстать против нацистов и в сентябре 1944 года изгнать немецких захватчиков, поэтому Гитлер распорядился его показательно жестоко уничтожить.
В начале фильма при взгляде на крупный план казалось, что город покрыт снегом, а на снегу и ледяных участках как будто пятна от сажи. Самолет снижался, и зрителю открывалась настоящая картина: это не были покрытые копотью снег и лед. Все постройки были разрушены. Над белыми каменными обломками тянулись бесконечные черные следы от пожаров.
В тот день по дороге домой я вышла из автобуса в парке, на территории которого находился старый замок. Прогулявшись по аллеям парка, я наткнулась на здание, где когда-то была больница. Она была разрушена авианалетом в 1944-м, а потом восстановлена, и теперь в ней располагалась картинная галерея. Я брела по тропинке, со всех сторон окруженной деревьями с густой листвой, слушала пение высокоголосых птиц – вроде жаворонков – и вдруг осознала, что когда-то все это в одночасье умерло. Деревья, птицы, улицы, дома, трамваи, люди – все.
Поэтому здесь нет ничего старше семидесяти лет. Старинные крепости и величественные дворцы, летние загородные резиденции королей на берегу озера – все подделки. Это новодел, тщательно воссозданный на основе фотографий тех лет, чертежей и карт. Если сохранялась нижняя часть колонны или стены, то поверх нее достраивали новую. Эти границы старого и нового, свидетельствующие о бомбежках, бросаются в глаза.
Тогда я впервые задумалась о нем. О человеке с такой же, как у этого города, судьбой. Человеке, который однажды умер или был убит. О том, кто упорно восстанавливал себя из пепелища. Человеке-новоделе, у которого незримые швы соединяют останки старого с яркой новизной.
Некоторые предметы в темноте кажутся белыми. Когда во тьму проникает небольшой источник света, даже небелые предметы выглядят ярче.
По ночам я лежала на диване в углу гостиной и даже не пыталась уснуть, наблюдая, как время течет в этом бледном свете. Я смотрела на очертания деревьев за окном, покачивающихся на фоне отштукатуренных белых стен, и думала о нем – человеке этого города. Я ждала, когда прояснятся очертания и выражение его лица.
