Читаем Белая фея онлайн бесплатно

…Вакуум. Медленно проступает белёсое пятно света. Теперь в нём ясно проявляется небо – голубое – и сосновая лесополоса. Тишина. Сон времени. Никаких чувств и эмоций, лишь однообразная картинка, сошедшая с выцветшей открытки. Кулаки сжимают жухлую траву. Танцор стоит на коленях, из последних сил нависая над влажной твердью. Ему очень тяжко. Суженные зрачки застыли в ледяной боли, лёгкие склеены – нет воздуха для ненужного больше дыхания. Вакуум. Всё спокойно, недвижимо. Как и должно быть…

22 июня.

Ну здравствуй, дневник! Я, признаться, без понятия, что в тебя писать… Сегодня загуглил: для развития мозга полезно фиксировать события прожитых дней. Ну, а если прожитой жизни? Попробуем…

3 июля.

И снова здравствуй! Худшая судьба – жить в эпоху перемен. Моё детство было почти беззаботным: мама, папа, я – дружная семья. Не считая двоюродных брата и сестры, которых теперь не вспомнить, да бабушки, появившейся в нашей жизни очень вовремя. Дворовые часто собирали «войнушку» или «казаков-разбойников», а меня взрослые считали заводилой, потому в случае неприятностей прилетало понятно кому… Хех, вспоминаю, как ночью распилил с другом на дрова часть соседского забора и как случайно попал камнем в фару «жигулей» очень вредного старикана. Частенько попа не давала на себя сесть… А не со зла ж шалил. Просто сердце начинало вдруг биться часто, в глазах блестели чертята, и разум терял власть. Эх, счастливое было время!..

Взрослея, стал замечать, как горячо любимые родители, запираясь наглухо после работы, кричали. Мама иногда била посуду, тогда папа бил маму. Несильно. А потом просил прощения. Я помню, как мама впервые ушла из дома со мной. К бабушке. Тогда я познакомился с новым для себя человеком.

10 июля.

А это даже интересно: вот так вспоминать угасшую жизнь. Ретроспекция, пожалуй, и есть сейчас жизнь… Мне тогда было тринадцать. Слышу – крики, стук тяжёлого о пол. Открываю дверь кухни: на паркете лужа крови. В луже мама без сознания. Папа рядом: на коленях, перебирает светлые пряди грязными пальцами, молит простить. Рыдает. Самым жутким были его глаза! На мгновение почудилось, что сейчас и себя зарежет. Почудилось, что мне этого хочется. Но он заметил меня, резко поднялся, уличные ботинки перешагнули маму, словно порог, и Зверь подошёл. Что-то сказал. Не помню… Всё было как в тумане. С тех пор зову отца только «Борисович».

…Свет… свет мягко обнимают розовые лепестки – тончайший шёлк. Цветы всюду, непохожие на живые, но прекрасные!.. Над застывшей гладью чёрного озера безмятежно парит белый голубь. Голос напоминает, что эта птица где-то – страшный символ смерти. Так почему же она – душа, почему – любовь, почему – жизнь сейчас? На размокшие борозды с голубых небес падают пушистые хлопья. Они равномерно покрывают траву, сосны, наряжают застывшего Танцора в саван. Холодное Солнце не греет, сияя. Ровный ковёр, куда ни взгляни. Так приятно утопать!.. Грести руками, обнимать и гладить щекой пуховую подушку… засыпать… Но мраморная статуя танцора лишена динамики. Весь мир застывает в вакууме. Только падает снег, да голубь безмятежно парит над шёлковыми душами…

5 августа.

Мама тогда осталась жива, но… сама не своя. Мы снова уехали к бабушке. Да, уверяла, что не вернётся, но я-то всё понимал. Душа очень болела. Я искал, искал ответы на накопившиеся вопросы! Тщетно…

8 сентября.

Начало новой жизни.

Мне только исполнилось четырнадцать. Как сейчас помню: сижу на перилах, в одном ухе наушник с каким-то роком (без музыки не мог прожить и дня, так казалось). Настроение – мрак, как всегда. А тут кто-то руку на плечо кладёт! Я от неожиданности чуть с перил не свалился! Оказалось, девочка… Симпатичная такая была, с длинными светло-русыми волосами. Она у меня что-то спросить хотела, а я послал со злости на весь мир! Помню её лицо, застывшее. Из удивлённых глаз потекло… Так совестно стало, невыносимо! А я взял, и снова наорал… Ничего с собой поделать не мог, язык вообще не слушался. Вот так всегда – когда меньше всего нужно… Она убежала. Я вдогонку только «прости» бросил… а потом всё никак из головы не шло её лицо.

Где-то через неделю осознал, что влюбился.

…Бесконечный белоснежный шлейф снова надевает на глаза пелену. Приступ! Зрачки безумно расширяются, в клетке рёбер с дикой болью разлепляется «целлофан». Вдох. Такой мучительный, хриплый, со страшным свистом!.. Пальцы конвульсивно дёргаются, ожившие ладони – чёрные пауки. Теперь в них растворяются белые лоскуты пелены, Танцора плавно покидает всякое сознание. Лепестки быстро закрываются, истончаясь и исчезая в тумане… За спиной маячат какие-то тени. Они всё слетаются, слетаются!.. Но обережный круг вакуумного мира пока держится…

30 сентября.

Я решил разыскать Её, пока ещё мама оставалась у бабушки. Все дома, подъезды, детские площадки и парки – изучены. Спрашивал людей – никто Её не видел… Так говорили. Я стал очень злым. Наверное, именно тогда впервые почувствовал себя самостоятельным. Мне было четырнадцать.

30 октября.

Спустя месяц мама снова вернулась к Борисовичу. Поначалу он вёл себя хорошо, был очень внимателен к нам. Помню, закрылись они вдвоём в комнате, и Борисович рассказывал, что на чёрной душе. Я, как всегда, подслушивал. Мужской плач отличается от женского: тише, грубее, трагичнее… Последнее время этот плач не был редкостью. И в вязких всхлипах: «Ненавижу себя!», «Прости! Молю!» Конечно… А сразу за тем утверждал, что прощение ему одно – Ад.

Знаю, он действительно туда хотел. Собственная ирония: Ад примет в крепкие объятья, словно не обжигающие языки запекли бы разодранную плоть, а белые лепестки цветущей вишни в весеннем саду коснулись бы уставшей голой души. Но сил преодолеть животный инстинкт не хватало. Борисович был слабым человеком. Оттого сдался приступам.

Он всегда очень злился, когда что-то или кто-то нарушал его внутреннюю идеальную гармонию, отклонялся от невидимого плана. Маленький кусочек чёрной гнили вползал в сердце, и хватало искры, чтобы пороховое отчаяние и злоба взрывались. Разум плотно окутывало едким дымом.

Искра почти всегда находилась в страшно обожаемой Борисовичем моей маме. Он боготворил её до безумия, целовал нежные стопы грязными дрожащими губами. Стопы, которыми потом заставлял ходить по разбросанным кнопкам с оттопыренными лезвиями. Но физической боли уже не существовало. Затерялась в бездне отчаяния, гнева, постепенно превращаясь в наслаждение, ненадолго направляющее мысли в иное русло.

5 декабря.

Спустя неделю я решился.

Всё началось на балконе. В футболке и шортах, не замечая сильного мороза: как и сейчас, была зима. Я прятался от Борисовича, который снова проиграл чёрной дыре. Вещи уже были собраны. Ближе к рассвету он заснул, и я смог выбраться. Из дома. Страха не возникло. Мне было четырнадцать – уже чувствовал себя взрослым.

Только… маму жалко, до слёз. Сколько ещё протянула после моего ухода?.. Сколько ещё протяну я, с такими пристрастиями?.. Я знал, что разыщу Её, ту девочку со светло-русыми волосами. Ночевал, где придётся: подъезды, мосты… Другом стал тихий стук – хотя б сердце рядом. Еда, деньги на первое время были, а что потом – лучше не думать…

…Шёпот. Тихий, гнетущий. В голове. Это тени. Стучатся в вакуум, хотят проникнуть в маленький мир застывшего Танцора из своего, несуществующего. Тени наперебой твердят что-то о «настоящих вещах»… Кажется, сочувствуют… ему! Губы Танцора чуть искривляются в ухмылке: откуда жалким тварям знать Истину?!

Сквозь густой туман снова произрастает картинка.

Приступ кончился. Шёпот утих…

18 января.

И снова здравствуй. На долгий год забыл о тебе… Были причины. Но вот снова желаю здоровьица.

Девятнадцать. Жизнь бродяги – привычка, как и бомжеватая внешность… Хорошо хоть, без болячек. За здоровьем я старался следить. Было время, когда такое существование даже нравилось… но всё не покидала надежда отыскать Её. И, может, прозвучит смешно, беря в расчёт шесть лет моей жизни до того… но мне несказанно повезло: как-то раз, «зайцуя», на одной из станций я увидел лицо. ЕЁ лицо!

Подошёл – не узнала… Если честно, это несколько смутило: мне-то упорно казалось, что мальчишка-крикун незабываем. Потом разум подсказал, как сильно я изменился: отощал, вытянулся, лохмотья, обросшая морда в грязи… Только глаза смотрели так же. Грубо… слишком грубо! Что ж со мной было такое?

А знаете, ведь потом Она всё-таки узнала! Я чувствовал себя счастливей всех на свете, ведь Она сказала, что любит меня! Вспомнил, глупый, «Алые паруса»… Вот оно где было – счастье! Она заметила мой взгляд среди сотен других. Она всё смогла понять. Она решилась.

Выяснилось, что Её родители умерли уже давно. Приёмная семья казалась милой и заботливой, но с совершеннолетием началось изживание: доверившееся сердце разбивали снова и снова. Любимая моя быстро покинула место, совсем недавно казавшееся домом, и на время Её приютили новые друзья. Не ангелы, отнюдь, но кроме них – никто.

12 июля.

Мы в квартире Её друзей. Пока их не было, отмылся, частично отстирался, побрился… в общем, превратился в человека. Потом Она поцеловала. Словно бабочка щеки коснулась!.. И в губы… Тогда казалось, могу часами вот так стоять, целоваться, и больше ничего не надо… Я прижимал Её к себе, нежно, как только мог. Чувствовал пальцами крылья лопаток, слегка выпирающие рёбра… Как же я любил эту худенькую, хрупкую спинку!.. Ладони опустились на талию… такую тоненькую!.. Я боялся сломать её ненароком, хотя явственно ощущал под горячей кожей пульсирующую силу жизни. Ещё ниже… Заглянул в глаза. Они счастливо улыбнулись, прочтя мысли.

…Свет померк. Чёрные скалы и бушующее море на мили окрест. Острые, как иглы, пики пронзают свинец туч. Мысли — воронья стая. Танцор бьётся в конвульсиях, прикованный чугунными цепями к камню. На челе терновый венец. Небо беспощадно, чернеющая бездна желанна. Неявная в вековечных сумерках точка медленно, вязко приближается. Тут же гриф уже пронзает когтями ладони! Птица клюёт грудную клетку, упивается каждым мигом! Сердце близко. Перья, перья, перья… Бабочка. Мёртвые крылышки в гербарии… Сухие лепестки. Ещё красивые, только по краям начали загнивать. Танцор слаб. Новый приступ.

Наконец-то!..

5 августа.

Дорогой дневник! Не знаю, сколько ещё выдержу… Единственное, что хочу – успеть до ломки. Её друзья стали и моими. Мысли расплываются… Они уже давали Ей пробовать. Не «белую фею» – дорого. «Винт» куда лучше для одноразовки. Круг, потом кому-то хочется ещё… Обычно от винтика крышу сносит сразу. Но Она выдержала. Она понравилась… Поэтому нашлись деньги на фею. Но за такую сумму надо много работать. Я не знал… Новые друзья не стали мучить «винтом» меня, не подсовывали «крокодила», от которого гниёшь. Над девочкой сжалились, наверное… Я тоже много работал. До петушков охотников много. Поначалу бывал и в кругах…

Это вечный Лабиринт Миноса, из которого выход один лишь… Но белая фея каждый раз убаюкивала нас в ледяных объятиях, прижимала к пустой груди. На сердце как-то теплело…

А потом снова… и снова…

27 января.

Полгода. Да нет же… уже вся жизнь! Белая фея прилетела за Ней. Вчера. Навсегда.

НАВСЕГДА!!!!!!!

Дневник, ты всё, что осталось. Слышишь? Будь со мной!!! Не бросай… Сейчас приму немного, чтоб мысли прочистились. Не станет легче – станет всё равно…

2 мая.

Год… Зачем живу? Дьявол, слышишь?! Дьявол!!! Забери меня!!! Забери!!!!!!! Прошу… Чёрт возьми!..

Год и три месяца без Неё. Ещё неделя, и я тоже умру. Сказал какой-то оборванец – врач или типа того – после осмотра. Целая неделя… Чёрт, почему так долго?! А всё проклятая слабость!.. Не могу инстинкт убить…