Читаем Беглянка онлайн бесплатно

Помнится, когда я был еще мальчишкой, болтавшимся на старых космодромах в Мохаве, там был один старик, часто напевавший одну старую песню. Он выучил ее от отца, а тот — от своего деда, что в свое время мыл золото в краях, зовущихся Долиной Смерти.

В те дни, когда я его знал, старик был уже глубоким старцем, ведь он еще помнил войну с Федеральными Штатами, что раньше звались Германией и Японией. В нем была какая-то странность, по крайней мере, так мне теперь кажется. Когда он пел эти баллады первых поселенцев, они будоражили воображение и будили мечты. Конечно, я был тогда молод и впечатлителен. Но его рассказы были для меня настоящим откровением. Среди рабочих на верфи ходили слухи, что он был в составе первой вернувшейся с Луны экспедиции, но, вероятно, это были всего лишь пустые разговоры. В те времена на каждой верфи был свой «лунатик».

Именно от него я впервые услышал истории космических путешественников — рассказы о кораблях, построенных в ту эпоху, когда Венера и Марс были фронтиром Солнечной системы… настоящей границей неизведанного.

Он бывало рассказывал о том, как эти старые корабли странным образом обретали личность… характер, если хотите… в глазах своих экипажей. Когда он говорил, я почти физически ощущал дрожь от тех сокрушительных вертикальных взлетов, чувствовал едкий запах топлива и ледяное дыхание жидкого кислорода. Я словно наяву ощущал под ногами пульсирующую дрожь первых капризных атомных двигателей и то трепетное чувство жизни, что они дарили…

Почему‑то я не верю, что старик сочинял небылицы. Думаю, он и тогда уже всё понимал.

Я повзрослел, покинул Мохаве и сменил с десяток кораблей и должностей, но так и не забыл того старика и его историй. И странно, что корабль, подтвердивший для меня его слова, носил имя, воспеваемое им в той старинной балладе первопроходцев. Мой первый корабль, на борт которого я взошёл капитаном… крейсер «Р. С. Клементина».

Я знаю: вы не поверите тому, что я собираюсь рассказать об этом корабле. Космическая академия напичкала вас книжной премудростью и украсила золотыми шнурами. Но она убила ваше воображение. У академий это в обычае. Для вас моя история — всего лишь байка старого космоплавателя. Но неважно. Я знаю то, что знаю. Я был там, когда зародилась «Клем», и видел, как она решила вернуться домой.

К счастью, атомные двигатели уже устарели. Новые военные корабли — совсем иное дело. Атомные установки просуществовали недолго — да, и, пожалуй, это к лучшему. По крайней мере, ни одному экипажу больше не придётся пережить то, что выпало на долю моего, и ни один корабль не превратится в такую же шальную штуку, как «Клем».

Самое удивительное — я привязался к этому кораблю. Полюбил его с первой минуты, когда увидел его, дремлющего среди ржавеющих остовов на кладбище кораблей возле Каналополиса.

Не забывайте, дело было давным-давно. Даже тогда тот старик с верфей Мохаве наверняка уже лет пятнадцать как лежал в могиле. Каналополис — пустынный форпост на краю Большого Сырта, съежившийся под ударами нескончаемых песчаных бурь, но в ту пору он переживал бум.

Большая часть жизненной силы, гнавшей людей колонизировать планеты, иссякла, когда оказалось, что Марс и Венера слишком негостеприимны. Поэтому в верфях Каналополиса стояло множество старых, ненужных кораблей. Казалось, волна человеческой экспансии достигла предела. Пояс Астероидов делал глубины космоса слишком опасными для простой колонизации. Требовался некий катализатор.

И он нашелся, когда исследовательская группа Карвела обнаружила на Европе золото.

Золото! Точно так же, как крик с лесопилки Саттера[2] века назад привлёк поток новосёлов в дикую Калифорнию, новость Карвела выманила людей с Земли — искать удачи во мраке дальнего космоса… на этом крошечном, неизведанном мирке, вращающемся под боком у могучего Юпитера.

Чернила на моём капитанском удостоверении едва высохли, когда я покинул «Центурион», едва тот погасил скорость у Каналаполиса. Я жаждал собственного корабля. С горсткой бережно скопленных долларов в кармане и изрядной долей наглости я решил, что смогу добиться капитанского поста. Несколько рейсов через Пояс — и я буду купаться в роскоши. Конечно, я знал, что в этом неисследованном секторе полно опасностей, но город на берегу канала кишел седыми старателями и горячими юнцами, готовыми платить любые деньги за перелёт на Европу. Я считал, что не могу проиграть.

И тут на сцене появилась «Р. С. Клементина». Я купил её за несколько наличных долларов и целую кучу кредитных. В те безумные дни человек с лицензией космопилота и капитанским свидетельством мог диктовать свои условия.

Я подписал долговую расписку на пятьдесят тысяч и вступил во владение кораблём. Заправка обошлась в пять тысяч — инертный плутоний на Марсе стоил дорого, — а провиант ещё в две. Меня это не беспокоило. Чернила и бумага были достаточно дёшевы.

Затем я потратил два дня, чтобы собрать экипаж на принципах долевого участия, и ещё один день — на набор пятидесяти пассажиров по две тысячи с носа. Дело пошло.

Моим вторым помощником был седой пропойца по фамилии Свенсон. Неразговорчивый старик, он любил космос всего на каплю больше, чем марсианский алко. Но за пультами управления он был виртуозом; лучшего я не встречал.

Повезло мне и с физиком, хотя ему самому повезло не слишком. Зеленый юнец, только что выпущенный из Калтеха, подхватил золотую лихорадку и застрял на Марсе — в нескольких миллионах миль от жилы. Я уговорил его подписаться минимум на три рейса, пообещав, что его доля сделает из него самого зажиточного старателя на Европе. Сейчас, вспоминая это, у меня возникает ощущение, будто я сам его погубил. Он не хотел идти в экипаж «Клем», но оказался в безвыходном положении, и я его уговорил. Зелёный, как трава. Но башковитый. Башковитый для атомных установок… и ни для чего больше. Холкомб — так его звали. Никогда его не забуду.

«Р. С. Клементина»… название сократилось до «Клем» ещё до старта… была трёхсотфутовым атомным мультиимпульсником. Реактор, приводивший её в движение, размещался в длинной защитной трубчатой шахте, тянущейся от кормовой части командной палубы до сопел, вдоль продольной оси. Система была неэффективной, но мне она казалась воплощением красоты. В конце концов, это был первый корабль под моим командованием.

13/02/49 по марсианскому календарю, в 22:30, мы стартовали к Европе с пятьюдесятью пассажирами, девятью членами экипажа и трюмом, забитым горнодобывающим оборудованием. В этом трехсотфутовом корпусе мы были похожи на сардины в банке. Конечно, мною двигала жажда наживы, но вы когда‑нибудь видели процветание без неё?

Полёт прошёл почти без происшествий. Мы нашли свободный проход через Пояс и проскочили по нему, не меняя курса. В те времена никто и слыхом не слыхивал о дефлекторах, и шанс свободно пройти через Пояс был одним на тысячу. Однако, будучи молодым и слегка самонадеянным, я склонен был приписывать успех собственному мастерству космоплавателя. Я полагал, что обратный путь окажется ещё проще.

И тот приём, что нам устроили на Европе, отнюдь не научил меня смирению. Не многие корабли проникали через Пояс, и шахтеры устроили нам настоящий пир в стиле фронтира.

На разгрузку пассажиров и их снаряжения ушло шесть часов, и ещё час — чтобы найти груз для прыжка обратно на Марс. В основном это была руда и почта, но мы взяли и двух пассажиров.

Мы заправились на безвоздушной каменистой равнине, что служила Европе космодромом. Юпитер, казалось, заполнял собой всё небо. Глубокий космос был для нас в новинку, и мы ещё никогда не садились на планету или спутник, находящийся так близко к столь массивному светилу. У нескольких человек начались приступы головокружения — их мозг отказывался верить, что мы стоим правильно, когда они смотрели вверх на этот адски огромный шар в небе. Это была одна из вечных опасностей Европы. Достаточно было смотреть подольше — и рассудок начинал сдавать.

Одним из наших пассажиров был шахтёр, у которого так и поехала крыша. Второй — служитель Трипланетной Медицинской Миссии, организовавшей крошечную базу на спутнике. Иначе говоря, присматривающий за ним санитар.

Психопат поднялся на борт в смирительной рубашке, и на его лице застыло озадаченное выражение, пока он, словно одеревеневший, забирался в нижний шлюз. Сопровождающий выглядел не намного адекватнее. Тем не менее, я был непоколебимо уверен в себе, и недуги моих пассажиров меня нисколько не тревожили.

Я деловито занялся подсчётами своей воображаемой прибыли, как только мы оторвались от поверхности. Сказать, что я был доволен собой, было бы преуменьшением. «Клем» рванула в небо, словно тоскующий по дому ангел из притчи, а её атомные двигатели мерно пульсировали под чуткой опекой Холкомба и его команды техников. Мы со Свенсоном вывели корабль на гиперболическую траекторию парой изящных движений графитовых стержней, и Юпитер занял положенное место точно позади нас. Всё складывалось чересчур легко…

Спустя неделю мы пересекли внешнюю границу Пояса. «Клем» проскользнула между двумя скальными глыбами, и мы оказались внутри. В течение нескольких часов на экранах было чисто, а затем начался настоящий град! На этот раз свободный коридор, выпадающий один раз на тысячу, нас не ждал. Я узнал, что на самом деле означает пересечение Пояса, и быстро. Мы со Свенсоном сидели у пультов, не отрывая глаз от экранов, а пот струился по нашим спинам. Ледяной пот, пропитанный запахом страха.

«Клем» вздрагивала и сотрясалась из-за того, что мы швыряли её из стороны в сторону, уворачиваясь и петляя, чтобы избежать столкновения с глыбами, что неслись на нас из ниоткуда. Это продолжалось час за мучительным часом, пока наши тела не стали ныть от постоянной тряски.

Мы уже почти выбрались, когда за спиной с грохотом распахнулся люк, и на нас обрушилась вопящая, визжащая человеческая фигура! В одно мгновение я понял, что произошло: тряска корабля, должно быть, оглушила сопровождающего, а безумный старатель сумел освободиться. Он добрался до командной палубы, рыдая от смеси ярости и ужаса. В своём помрачённом рассудке он связал виражи корабля с людьми, им управляющими, и пришёл в яростное исступление. В течение пяти кошмарных минут мы со Свенсоном боролись с ним, пытаясь одновременно защититься самим и удержать «Клем» на расстоянии от вездесущих астероидов, беспрерывно возникавших на экранах!

В конце концов Свенсон сумел нанести точный удар одним из своих кулачищ, подобных кувалде, и псих отлетел через всю командную палубу, с тошнотворным звуком врезавшись головой в острый край шкафчиков для скафандров. Он осел на пол, словно куль с мукой. Мне не нужно было к нему прикасаться, чтобы понять — он мёртв…

Но дело уже было сделано. Корабль сбился с курса, развернувшись боком к оси траектории, и полностью утратил возможность маневрировать. Я рванулся к пультам управления, заметив небольшой астероид, несущийся прямо на нас. Схватился за нужный рычаг, но было уже поздно. Раздался оглушительный скрежет раздираемого металла, и каменный снаряд вонзился в бок «Клем». Свет мигнул и погас, послышался свистящий звук вырывающегося из пробитых отсеков воздуха. Затем сработала система автоматического контроля повреждений, и по всему кораблю прокатился грохот захлопывающихся герметичных дверей. Светящиеся лампочки индикаторов на панели замигали как сумасшедшие, а стрелка датчика мощности ударилась об ограничитель и в одно мгновение отскочила к нулю. Затем наступила тишина. «Клем» замерла в космосе…

Несколько мгновений мы со Свенсоном, ошеломленные, сидели на палубе, уставившись друг на друга. На лице пропойцы застыло выражение шокированного неверия. Уверен, на моём — тоже. Сколько бы раз ни сталкивался человек с угрозой насильственной смерти, разум отказывается принять подлинную неотвратимость неминуемой гибели. Мы никогда не можем до конца осознать, что «вот и всё!» В каком‑то уголке сознания всегда теплится мысль: конец ещё не наступил.

Так было и в этот раз. Мы просто не могли поверить в то, что с нами случилось. Наш корабль был искорежен, шансов на спасение почти не осталось, но мы отказывались это принять.

К Свенсону вернулось подобие здравого смысла, и он вытащил из шкафчика два скафандра. В напряженной тишине мы натянули их и направились к закрытому люку. Я понятия не имел, насколько сильно пострадала «Клем», но, когда всё потеряно, остаётся надежда, так что я должен был это выяснить.

Мы вскрыли люк и пронаблюдали за тем, как воздух с ледяным облачком пара устремился в тёмный коридор. Пробоина в корпусе была огромной. Я понял это, потому что сонар в моём скафандре не улавливал никакого шипения.

Нашей целью была реакторная шахта с её драгоценным активным отсеком. Если она не повреждена, шанс ещё оставался. К счастью, столкновение произошло, когда мы были уже почти на выходе из Пояса, так что, кроме изредка ударявших о корпус мелких осколков, пространство вокруг было чистым.

По пути к шахте мы заглянули к санитару. Он погиб от удушья: лицо посинело и распухло от внутреннего давления. Псих заклинил герметичный люк их отсека каким-то предметом багажа, из‑за этого система безопасности не сработала, когда начал уходить воздух.

Мы оставили его там и двинулись дальше по трапу. Немного погодя мы встретили трех человек в скафандрах, и я вздохнул с облегчением. Это были Холкомб и двое его техников из шахты. Отстояв вахту, они находились в кубрике в носовой части корабля, когда в нас врезался астероид. Теперь они пытались пробиться в шахту через сильно искореженный и оплавленный люк.

Судя по состоянию стен и палубных плит, я понял, что мы, должно быть, находимся очень близко к тому месту, где космическая глыба пронзила корабль. Даже здесь, вдали от пробоины, наши наручные дозиметры раздражённо щёлкали — значит, удар пришёлся по реактору или рядом с ним. Достаточно близко, чтобы деформировать изоляционные пластины.

Я послал Свенсона и одного из реакторщиков вниз, в кладовку за резаками, и, как только они вернулись, мы начали вскрывать шахту. Даже с атомными резаками это заняло у нас много времени, ведь её стенки были из свинцованного сталь-алюминия толщиной в фут.