Читаем Беглец онлайн бесплатно
Беглец
Том Корагессан Бойл
The Fugitive
Перевод Анастасии Измайловой
Ему сказали обязательно носить на людях маску. Но это же просто смешно. У тебя как будто мишень на спине, думал он – вернее, на лице, на самом видном месте. Но если он надеется переступить порог больницы, ему придется либо выйти в маске, либо сразу отправляться в тюрьму. На улице лил дождь, и это только усложняло задачу: ведь не пойдешь же в мокрой маске? В ней же нечем дышать! Здесь, в кабинете, рядом с доктором и соцработницей из Службы Здравоохранения, дождя как будто не было, но даже если звуки дождя доносились, он ничего не слышал, втягивая воздух сквозь тряпичную маску – только свое хриплое, скрипучее заразное дыхание.
Доктор что-то ему говорил, а Марчиано смотрел, как он подкреплял свои слова жестами рук; потом оба перевели взгляд на соцработницу, невысокую стройную женщину с пышной грудью и блестящими глазами, которую, не будь он насквозь больной, он бы с удовольствием трахнул. Ее звали Роса Инохоса, и он все время повторял про себя ее рифмованное имя – его это как-то успокаивало.
– Вы поняли, что говорит вам доктор? – спросила она своим отрывистым испанским с северной границы, который он слушал бы целыми днями – в других обстоятельствах. Но в этих обстоятельствах, пока ему не полегчает, придется играть по правилам доктора Розена, да и Росы Инохосы тоже.
Он кивнул.
– Без пропусков, ясно? Вы должны являться ежедневно к восьми утра, как только открывается больница, за своим внутривенным лекарством и – она достала пару пластиковых пузырьков с таблетками – принимать лекарство внутрь вечером, во время ужина, без исключений. И всегда носите маску.
– Даже когда я один?
Она оглянулась на доктора, сказала что-то по-английски, кивнула, затем обернулась к Марчиано, так что грудь прижало тканью блузки, розовой блузки, в которой она выглядела даже моложе своих двадцати четырех-двадцати пяти, как он предположил навскидку.
– У вас же в этом доме своя комната, – она взглянула на планшет у себя на коленях, – Вест-Хели-стрит, 519, верно?
– Да.
– Есть еще жильцы?
– Да.
– Понятно. Тогда если вы один у себя в комнате, можете снять маску, но ни в коем случае – в общественных местах. Вы очень заразны, и, если кашлять без маски, бактерии распространятся по воздуху и могут заразить соседей, но вы же этого не хотите?
Нет, сказал он, не хочу, но тут опять заговорил доктор, теперь уже резким, угрожающим тоном, и хотя Марчиано не понял смысла сказанного, вернее, не совсем, суть он все же уловил: это было предупреждение, последнее предупреждение, возражений не принимается. Он смотрел в глаза доктора, который видел в нем как будто недочеловека, которого можно просто затоптать и раздавить; злой, ненавидящий взгляд, а чем он это заслужил? Просто заболел, вот и все – ведь каждый может заболеть, разве нет?
Роса Инохоса (губы у нее удивительные – пухлые и липкие, – в эту минуту он отчаянно хотел поправиться, хотя бы за тем, чтобы поцеловать их) повторила то, что говорила и раньше: поскольку год назад он перестал принимать лекарство, его туберкулез мутировал в устойчивую к лекарствам форму, и теперь его жизнь под угрозой, потому что, кроме этого курса, лекарств больше нет. Их не существует. Но это еще не все, было кое-что похуже: если он не будет выполнять все в точности – без исключений – доктор Розен выпишет ордер на арест и посадит его под замок, дабы быть уверенным, что он пройдет лечение. Но зачем? Уж точно не по доброте душевной, пусть не питает иллюзий, а чтобы защитить сообщество, ценой – может он вообразить, во сколько это обойдется? – ни много ни мало двести тысяч долларов на него одного. Она умолкла. Сжала губы. Оглянулась на доктора. А потом, как будто по следу от потока микробов, повисших в воздухе, перевела взгляд на него.
– Вы согласны? – Она требовала ответа.
Конечно, он хотел ответить да – ему же самому хотелось вылечиться, – только вот он не был уверен, сможет ли пройти все до конца, ведь не получилось же в прошлый раз. Он принимал лекарства, хотя это было непросто, потому что из-за них его тошнило и он весь чесался, как будто кто-то изнутри расцарапывал кожу когтями, пытаясь выбраться наружу. Они сказали, что ему придется придерживаться этого режима лечения от шести до тридцати месяцев, но уже через три ему стало полегче, кашель сошел на нет, руки и грудь вернули форму, поэтому он начал продавать таблетки, ведь они ему были уже не нужны, а потом вообще перестал ходить в больницу, пока болезнь не вернулась: он снова трясся от озноба, как мышка в клетке, и харкал кровью, и вернулся к их презрительным взглядам, антисептическим запахам, маскам, предписаниям и ультиматумам. Он хотел ответить да, он пытался, но в этот момент зашелся кашлем, долгим, раздирающим кашлем, как будто океан отступал по камням во время отлива, и вот уже маска стала пурпурной изнутри, а он все кашлял и не мог остановиться.
Когда он наконец поднял глаза, доктор с Росой Инохосой оба надели маски, и Роса Инохоса подтолкнула к нему через стол пачку одноразовых хирургических масок. Теперь он уже не видел ее губ, только глаза, и в этих глазах – глубоких и карих, как темный шоколад, в черном обрамлении ресниц – не было ни капли сострадания.
Перед тем, как заболеть во второй раз, Марчиано работал в команде, занимавшейся ландшафтным дизайном и озеленением в больших поместьях, растянувшихся вдоль побережья на сровненных холмах, хорошая работа, надежная, и
Первый раз он кого-то поймал – а именно енота – в одном крупном поместье на дюжину гектаров с рощей авокадо и декоративным прудом, наводненным японскими карпами, кои по тысяче долларов штука. Утром, еще в тумане, он пошел проверить клетку, где оставил в качестве приманки ложку арахисового масла и половинку сардины, и неожиданно наткнулся на воришку собственной персоной, в черной маске, хватавшего шустрыми пальцами прутья решетки, напоминавшего скорее обезьянку, а совсем не
Сам
– Кого его?
– Енота.
– Понятно, хорошо. Это самка?
Самка? О чем он вообще? Это был енот. Что с ним прикажете делать? Перевернуть и осмотреть его хозяйство?
– Потому что если самка, то будет потомство. Избавься от нее и поставь ловушку заново.
Затаив дыхание, на взводе, в то время как микробы уже взялись за свое, хоть он еще об этом не знал, Марчиано стоял, озадаченный.
– Как это избавиться?
Патрон пристально глянул. Вздохнул.
– Так, послушай, потому что больше повторять я не буду. Возьми один из ряда мусорных баков за гаражом и налей в него воды, прямо доверху, понял? А потом просто кинь туда клетку, и трех минут не займет.
– То есть просто взять и утопить?
– А ты что хотел, забрать к себе домой и приучить ходить на поводке?
Patron усмехнулся, довольный собственной шуткой, но работы хватало, и он уже вернулся к делу.
– И сделай одолжение, – добавил он через плечо. – Похорони его в сорняках, где миссис Льюис его не увидит.
Сам не зная, почему он вдруг вспомнил об этом, разве что работу проворонил и деньги, – он шел под дождем на автобусную остановку, зажав под мышкой коробку с масками, и ему хотелось вернуться назад, работать под солнцем, просто работать, и все. Эти, в больнице, его напугали, они всегда его пугали, а у него и так голова шла кругом. Анализ крови пришел совсем плохой, он это знал – прочитал по глазам. Но ему было всего двадцать три, и тридцать месяцев казались смертным приговором, причем гарантий никаких – Роса Инохоса ясно дала это понять. Его мутило от внутривенных лекарств. Ныла рука. Горло болело. Даже ноги как будто не слушались, путались, и шел он, как пьяный.
Тротуар кишел червяками, которые повыползали из-под земли, потому что там они бы точно захлебнулись, а тут, под дождем, у них был шанс на выживание – если только не затопчут люди или птицы не заклюют. Ему нравились черви, природные мусорщики, и он, играя сам с собой, старался их не давить и вместе с тем удержаться от кашля, следил за тем, куда идет, и за сеткой из червей на асфальте, как вдруг поднял глаза, и прямо перед ним был бар – У Эрлихиса, – который он уже видел с автобусной остановки напротив, но ни разу туда не ходил. Было еще рано, начало одиннадцатого, и сегодня у него был выходной – он теперь работал исключительно в саду с одним седовласым campesino [крестьянин
Руди, который только клиентов записывал, а потом торчал в своем раздолбанном грузовике, почитывая шпионские детективы, пока Марчиано делал всю работу, – так что ему буквально нечем было заняться, кроме как просиживать штаны перед телеком. Отчасти это сыграло. А еще то, что Руди вчера ему заплатил.
Зашел он не сразу, сначала просто прошел мимо, как будто по своим делам, а потом сдернул маску, запихнул ее в карман, тем же путем вернулся и распахнул дверь. Внутри все было как обычно: неоновая реклама Budweiser и Coors, музыкальный автомат, который когда-то даже играл, ряд бутылок янтарного цвета за барной стойкой и голова оленя – или нет, вапити, – торчавшая из стены, как будто мы на Аляске, и кто-то только что его подстрелил. Там сидело трое посетителей, все трое белые, рядком на соседних стульях за стойкой, и бармен, тоже белый, толстый мужчина с маслянистыми руками в футболке с коротким рукавом. Когда Марчиано зашел, все четверо на него оглянулись. От этого ему стало не по себе, и он забился в самый дальний угол бара, повторяя про себя заготовленную фразу, с которой обратится к бармену: "Пива, пожалуйста" – и в которой он нашел применение своему любимому слову в английском, и это было не "пожалуйста".
Бармен снялся со стула и подошел к Марчиано, оперся крупными белыми руками о столешницу и задал вопрос, что-то вроде "Что будете?", и Марчиано пробормотал свою фразу. Последовал двусмысленный момент: бармен стоял неподвижно и даже не думал тянуться к холодильнику, затем последовал вопрос, который Марчиано не понял, пока мужчина не начал вслух перебирать все марки пива в наличии, показывая поочередно на бутылки с верхнего ряда, десять-двенадцать разных видов. "Корона", – сказал Марчиано, развернув на стойке купюру в пять долларов, но вдруг закашлялся и, как ни прикрывал рот рукой, никак не мог остановиться, пока не прильнул губами к бутылке, и в три глотка ее опустошил, как будто номад прямиком из пустыни.
Один мужчина на другом конце бара что-то сказал, после чего двое других глянули на Марчиано и разразились хохотом, и будь то просто беззлобная шутка – всего лишь шутка за его счет – или нет, но у него сразу сперло в груди, и снова подступил кашель, на этот раз такой жестокий, что ему казалось, он вырубится. Но тут подоспел бармен и начал что-то опять говорить, но Марчиано не мог догадаться, что именно – кашлять же не запрещается законом? Но нет, не в этом дело. Бармен показывал на пустую бутылку, и Марчиано повторил свою фразу, "Пива, пожалуйста", и грузный мужчина наклонился к холодильнику, достал свеженькую "Корону", открыл и поставил перед Марчиано.
Он потягивал из второй бутылки и смотрел, как дождь забрызгивает грязные окна и струйками стекает вниз. В какой-то момент он увидел, что к остановке на той стороне улицы подъехал его автобус, пестрый прямоугольник, который напомнил ему, что ждет его дома- ничего, нуль, круглый нуль, – и он смотрел, как автобус уезжает, пытаясь подавить першение в горле. Он был напуган. И зол. И он сидел, глядя в темноту, потягивая пиво одно за другим, а когда кашлял, по-настоящему кашлял, все вокруг смотрели на него и на промокшую картонную коробку с масками, а потом опять отворачивались. Никто и словом с ним не обмолвился, но Марчиано не возражал – он сосредоточился на телевизоре за барной стойкой, на каком-то новостном канале, и пытался разобрать, что говорили люди, в то время как на заднем плане военные зоны и взрывы сменились каким-то показом и моделями на подиуме, с глазами как у енота и вполовину не такими красивыми, как Роса Инохоса. Чертова маска лежала у него в кармане, а коробка неиспользованных масок гак и осталась на соседнем стуле.
Всю неделю он ходил в больницу к восьми, как было предписано, и всю неделю по утрам его мутило, из-за чего он не завтракал, но все равно уезжал работать с Руди, хорошо хоть Руди не любил вставать с утра пораньше – а еще не задавал вопросов. И все же Марчиано отставал от графика и понимал, что это вопрос времени, когда Руди что-нибудь скажет. Что он и сделал, в ту же пятницу, С.Б.П., конец недели, первой недели, когда в его венах бежал этот новенький коктейль антибиотиков, одна неделя позади – и сколько еще предстоит? Он быстро подсчитал в уме: пятьдесят две недели в году умножить на два и прибавить еще двадцать шесть. Все равно что взбираться на гору задом наперед – сколько ни поднимайся, вершину все равно не увидишь.
В тот день они приехали в третий или четвертый по счету дом, кругом все тонуло в сером влажном тумане с океана, и ни намека на солнце. В груди все ныло. Он проголодался, но от одной мысли о еде – о тако, бургере, о чем угодно – его тошнило.
– Господи, – вернул его к реальности Руди, – ты прямо как ходячий мертвец. В смысле, я даже не знаю, то ли ты в прошлом доме толкал газонокосилку, то ли она тебя.
Марчиано только и мог, что устало усмехнуться.
– Что? – приглядывался Руди. – Поздняя выдалась ночка?
Руди помогал ему снять газонокосилку с багажника грузовика, и Марчиано не мог избежать его взгляда. Он просто кивнул.
