Читаем Батый заплатит кровью! онлайн бесплатно

ак-то под вечер пришёл в гости к торговцу Труну Савельичу бондарь Кудим, живущий на соседней улице. Поначалу Кудим завёл речь о татарах, про которых ныне в Торжке шли повсюду тревожные разговоры. По слухам, орда татарская, взяв приступом Владимир и Суздаль, рассыпалась по всему Суздальскому Залесью. В Торжок сбежались беженцы из Переяславля-Залесского, Дмитрова и Твери, все эти города оказались на пути у Батыевых полчищ. Со слов беженцев выходило, что все эти грады стали добычей безжалостных мунгалов.

От Твери до Торжка было всего около тридцати вёрст.

— Многие здешние купцы с семьями и барахлишком в Новгород подались, кто-то в Смоленск уехал от беды подальше, — промолвил Кудим, сидя у стола и лузгая орехи, которыми угощал его хозяин. — А ты в путь не собираешься, друже?

— Нет, не собираюсь, — без раздумий ответил Трун Савельич, сидевший за столом напротив гостя. — Что мне в Новгороде делать? У меня там родни нету. И в Смоленске тоже нет ни родственников, ни знакомых. К тому же жена у меня на сносях, куда ей ехать в таком положении!

— Так ведь коль мунгалы Тверь разорили, они неминуемо и до Торжка доберутся по льду реки Тверцы, — заметил Кудим, сплюнув в ладонь ореховую скорлупу.

— Ну и что? — Трун Савельич беспечно пожал тощими плечами. — Слава богу, Торжок укреплён отменно! Здешние дубовые стены покоятся на основании из камней, угловые башни Нижнего града тоже из камня возведены. К тому же по приказу посадника Иванко стены и башни Торжка были водой облиты, дабы ледяная корка защитила их от огня и от камней из метательных машин. Иванко наверняка уже и гонцов в Новгород отправил за подмогой. Новгородцы нас в беде не бросят!

— Даже если и придёт рать из Новгорода к нам на выручку, по силам ли ей будет совладать с татарами, коих, говорят, великое множество? — тяжело вздохнул Кудим, отодвинув от себя глиняную тарелку с орехами.

— Не новгородцы, так суздальские князья придут к нам на помощь, — уверенно проговорил Трун Савельич. — Вот Ярослав Всеволодович вернётся с полками из Поднепровья, ужо задаст он жару безбожному Батыге! — Купец потряс поднятым над столом кулаком.

— Я давно хочу у тебя спросить, друже. — Кудим положил локти на стол, чуть придвинувшись к Труну Савельичу. При этом в голосе у него появились вкрадчивые нотки. — Терех кем тебе доводится? С какой стороны он тебе родня?

Трун Савельич слегка нахмурился и глянул на гостя исподлобья.

— Терех мне вовсе не родственник, — раздражённо обронил он. — Мы с ним просто вместе ведём торговые дела. А то, что Терех живёт вместе с моей семьёй, что тут удивительного, ведь он родом из Рязани, от которой татары оставили пепелище. Я и сам живу в доме своего тестя, поскольку мой собственный дом находится в Кснятине, а сей град нехристи огнём спалили.

— Да уж, немало ныне на Руси исковерканных судеб людских, немало людей осталось без кола и без двора, — озабоченно закивал головой Кудим. — Я к чему спросил-то об этом, друже. Вызнал я, что Терех вроде как не женат и с достатком молодец. Вот я и хочу сосватать за него свою дочь Купаву. Ей уже пятнадцать годков, пора бы и о приданом для неё подумать.

Кудим улыбнулся, пригладив свои густые усы. Однако улыбка мигом исчезла с его губ, когда он заметил сердитые огоньки в бледно-серых глазах Труна Савельича.

— Чего это ты, приятель, глаз положил на Тереха? — недовольно промолвил купец. — Да ровня ли ты ему? Отец Тереха был подъездным у рязанского князя, налоги со смердов собирал. Сам Терех был гриднем в княжеской дружине. Ныне Терех торговлей занимается на паях со мной. Коль на то пошло, то у меня у самого две дочери на выданье. Мне-то более пристало сватать Тереха, чем тебе. Ты же, Кудим, по сравнению со мной — голь перекатная! Что ты можешь дать за своей дочерью в качестве приданого? — Тощий долговязый Трун Савельич резко поднялся со скамьи. — Ступай-ка отсель, приятель. И на чужой каравай рот не разевай!

Кудим был по натуре человек покладистый, поэтому он живо облачился в свой овчинный тулупчик, нахлобучил на голову собачий треух, прихватил свои заячьи рукавицы. Пятясь к дверям в сени, Кудим примирительно проговорил:

— Не серчай, Трун Савельич, коль слова мои пришлись тебе не по душе. Я желаю тебе здоровья и благополучия! Прощай покуда!

Привыкший всегда и во всём советоваться со своей супругой, Трун Савельич сразу же поспешил на женскую половину дома, едва за бондарем Кудимом закрылась дверь. Будучи долговязым и нескладным, Трун Савельич второпях запинался о пороги и ударялся головой о низкие дверные косяки. Дом его тестя, Дедило Ивановича, был двухъярусным, женские покои находились на верхнем этаже.

В отличие от своего мужа, Евдокия Дедиловна была дородна телом и невысока ростом, а её беременность придавала ей и вовсе необъятные формы. Она сидела на широкой скамье у квадратного окна и сучила овечью шерсть, готовя из неё пряжу. Длинное широкое платье из отбелённого льна с красными узорами на рукавах и по вороту сидело несколько мешковато на беременной располневшей купчихе.

Круглая голова купчихи была покрыта белым чепцом поверх уложенной венцом косы, такой женский чепец в здешних краях назывался шамшура.

— Чего летишь, под ноги не глядишь! — ворчливо обронила Евдокия Дедиловна, увидев супруга, который едва не упал, споткнувшись о порог. — Чего это лица на тебе нету, а? Иль стряслось что-то?

Трун Савельич бухнулся на скамью рядом с женой и заговорил, понизив голос, в котором звучала явная обеспокоенность:

— Только что приходил бондарь Кудим, который расспрашивал меня про Тереха. Этот проныра сиволапый задумал сосватать Тереху свою дочь Купаву. Я, конечно, дал Кудиму от ворот поворот, сказав ему, что не пристало Тереху с ним родниться. Мол, Терех и среди купеческих дочерей себе невесту найти сможет. Убрался Кудим восвояси с извинениями, однако, чует моё сердце, не отступится он от задуманного, непременно попытается опутать Тереха своей дочкой. — Трун Савельич досадливо почесал свою куцую бородёнку. — Видел я Кудимову дочку, что и говорить — чистая пава! Такая глянет на молодца и вмиг его к себе присушит так, что не оторвёшь!

— Экий ловкач этот Кудим! проговорила Евдокия Дедиловна, отложив свою работу. — Ежели Терек на его дочке женится, тогда он свою долю из нашей торговой прибыли себе потребует. На сколько кун серебром потянет Терехова доля? — Купчиха взглянула на мужа, который продолжал нервно теребить свою бородку.

— Кун на двести, не меньше, — хмуро ответил тот.

— Этот Терех нам и самим в зятья сгодится, — негромко проговорила Евдокия Дедиловна, выразительно поведя своей изогнутой бровью. — Надо поскорее сосватать за Тереха нашу младшую дочь, Наталью.

— Почто же Натку-то? — удивлённо выдохнул Трун Савельич. — Ей всего-то тринадцать лет! Офку надоть выдать замуж за Тереха. Вот у неё-то срок уже подошёл, ей же скоро семнадцать стукнет!

Старшую дочь Труна Савельича звали Евфимией, но родные и знакомые называли её Офкой, сокращённым вариантом этого греческого имени.

— Ты что Офку не знаешь, не пойдёт она за Тереха, — нахмурилась Евдокия Дедиловна. — Ей с нами-то за одним столом трапезничать стыдно, а ты хочешь, чтобы эта гордячка пошла под венец с простаком Терехом. Не смеши ты меня, муженёк, ради бога! Офке подавай в женихи боярича иль княжича, да к тому же красавца писаного! Терех же незнатен и некрасавец.

— Ничего, не рассыплется наша недотрога! — проворчал Трун Савельич. — Для неё и Терех сгодится, а то просидит в девках до тридцати лет в ожидании боярича или княжича. Я растолкую Офке, что имовитые женихи на неё и не взглянут, ибо купеческие дочери — им не ровня. Сей же час и потолкую с Офкой. Дома ли она?

— Нету её дома, — ответила Евдокия Дедиловна, стряхивая с рукавов и подола волоски овечьей шерсти. — Ушла Офка к своей подружке Гордене, что в Суконном переулке живёт, нарядилась и укатила сразу после полудня.

— Почто ты отпускаешь Офку к этой вертихвостке Гордене? — зашипел на супругу Трун Савельич. — У этой Гордёны мозги набекрень, она пред всяким знатным молодцем готова хвостом крутить. Эта бестия и сбивает Офку с толку, теша её мечтами о знатных женихах!

Между тем Офка со смехом рассказывала своей новой подруге Гордене о том, какие отроки оказывали ей знаки внимания, когда она жила в городке Кснятине, расположенном на Волге-реке. Никто из этих юных ухажёров Офке не нравился, поэтому она с большой охотой высмеивала их, имея от природы острый и язвительный язык. Внезапно Офка поперхнулась и закашлялась.

— Не иначе кто-то помянул тебя не шибко ласковым словом, — заметила Офке Гордёна. — Может, это родители твои заждались тебя к ужину? Гляди-ка, за окном уже стемнело.

— Пусть без меня ужинают, — сказала Офка, небрежно махнув рукой. — Устала я от их опеки и нравоучений, сил нет! Отец за каждым шагом моим следит, за каждым словом: то я не так села, не так встала, не то сказала, не так посмотрела... Матушка с пузом ходит, так ей последнее время не до меня, а то ведь она тоже постоянно над душой у меня стояла! — Офка взглянула на Гордёну. — Ты-то ладишь ли с отцом-матерью?

— Какое там! — Гордёна усмехнулась. — Отец называет меня «отрезанный ломоть», хочет поскорее меня замуж выдать. Он и мать души не чают в моём брате Вышене. Оба носятся с ним как с писаной торбой! Матушка хотела было из меня златошвейку сделать, но я воспротивилась, вот она на меня рукой и махнула.

— Мой отец тоже ждёт не дождётся, когда матушка моя сына ему родит, — промолвила Офка. — Наследник ему нужен позарез, а мы с сестрой — для него лишь обуза. Как заходит речь о приданом для нас, так отец аж зеленеет, до того ему жаль с нажитым добром расставаться. Я с превеликой охотой пошла бы замуж, кабы жених подвернулся знатный да красивый. — Офка горделиво приподняла свой точёный подбородок. — Я хоть и не боярских кровей, но цену себе знаю, с кем попало под венец не пойду!

Такого же мнения о себе придерживалась и Гордёна. С младых лет она была неприступной задавакой и гордячкой, за что и получила такое имя. Отцом Гордёны был местный купец-суконщик Нелид Кузьмич. У него были торговые дела с Труном Савельичем, поэтому они частенько захаживали в гости друг к другу.

Гордёна и Офка с первой же встречи нашли общий язык, поскольку их взгляды на жизнь во многом совпадали. Обе страдали от того, что не родились боярышнями, что их родители не настолько богаты, чтобы иметь доступ в окружение какого-нибудь из суздальских князей. Гордёна была старше Офки на шесть месяцев, поэтому она пользовалась неким моральным превосходством над своей новой подругой. Впрочем, Гордёна нисколько не задавалась перед Офкой, относилась к ней как к равной, не утаивая от неё свои секреты. О многих запретных вещах Гордёна рассуждала исходя из собственного опыта или опираясь на мнение тех людей, которым она доверяла. По сравнению с Офкой, Гордёна пользовалась гораздо большей свободой, поскольку её родители давно смирились с её упрямством и капризами. Будучи людьми мягкими и добрыми от природы, отец и мать Гордёны не смели держать свою дочь в ежовых рукавицах, постепенно утрачивая всякую власть над ней.

Гордёна не блистала ослепительной красотой и телесной статью. Она была невысока ростом, имела довольно хрупкое сложение. Благодаря узким бёдрам, тонкой талии и еле заметной груди Гордёна в свои семнадцать лет смотрелась как пятнадцатилетняя отроковица. В тонких чертах лица Гордёны было достаточно очарования, когда она была в настроении и улыбалась. Едва красиво очерченные губы Гордёны складывались в радостную улыбку, в тот же миг задорные огоньки загорались и в её светло-карих глазах, которые были очень любознательны и замечали любую мелочь. Но стоило Гордёне нахмуриться, отчего у неё между бровей залегала тонкая морщинка, как утолки её губ сразу опускались книзу, а глаза суживались и темнели. Этот переход от весёлой приветливости к мрачной задумчивости и наоборот мог происходить в Гордёне по нескольку раз за день.

Свои тёмно-русые длинные волосы Гордёна заплетала в толстую косу, которая была её гордостью. Свой лоб Гордёна неизменно закрывала длинными, чуть растрёпанными локонами, дабы скрыть маленький шрам, оставшийся от рассечения, полученного ею в трёхлетнем возрасте.

Офка ни ростом, ни телосложением нисколько не отличалась от Гордёны, она была такая же тонкая и гибкая, как тростинка. Если для Гордёны главным украшением её лица являлись уста и очи, то Офка вполне могла гордиться своим прямым благородным носом и нежным, чуть заострённым подбородком. Светло-голубые глаза Офки взирали на мир с тем неизменным прищуром, который был присущ ей в любом настроении. Со стороны могло показаться, что в Офке течёт половецкая кровь, ведь у степняков такие же узкие глаза. Однако это впечатление было обманчивым, так как глаза Офки вовсе не были раскосыми, просто природа наделила Офку слишком короткими веками и очень длинными ресницами.

Офка обычно заплетала свои длинные волосы в две косы, оставляя также длинную чёлку до самых бровей. Офке казалось, что её лоб слишком высокий и выпуклый, поэтому она тщательно прикрывала его чёлкой. Ещё Офке не нравились два верхних передних зуба у себя во рту, которые выросли чуть-чуть криво. По этой причине Офка старалась реже смеяться. Вообще, Офке были присущи замкнутость и неразговорчивость. Офка никогда не делилась наболевшим ни с матерью, ни с отцом, она постоянно ссорилась со своей младшей сестрой, чувствуя, что родители лелеют Наталью больше, чем её. Открытой и непосредственной Офка становилась, лишь общаясь с Гордёной. Видя сходство их характеров, многие говорили про Офку и Гордёну, мол, они два сапога — пара.

Домой Офка пришла уже затемно. Её сразу насторожило то, что мать и отец разговаривают с нею слишком ласково, накрывая на стол и суетясь вокруг неё. Офка заподозрила недоброе и прежде, чем приступить к трапезе, напрямик обратилась к родителям, желая узнать, что они замышляют.

— Выкладывайте всё начистоту, — промолвила Офка, сидя за столом и помешивая деревянной ложкой горячие щи с квашеной капустой. — Нечего ходить вокруг да около.