Читаем Батумская кофейня онлайн бесплатно

Это было в давние, если не сказать, весьма давние времена — примерно лет сорок тому назад. В те дни мне довелось вместе с авторами журнала “Юность” участвовать во встречах с читателями, которые проходили в Дворцах культуры Ленинграда. Журнал “Юность” тогда пользовался огромной, прямо-таки невероятной с нынешней точки зрения популярностью. И это понятно. В нем публиковались тогда молодые еще Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Аркадий Арканов, Ярослав Голованов… Именно они и участвовали в тех литературных вечерах, о которых я говорю. В “Юности” тогда была опубликована моя “Повесть о рядовом Смородине, сержанте Власенко и о себе”, и потому я тоже был приглашен участвовать во встречах с читателями журнала. На этих встречах я обычно читал короткий юмористический рассказ “Барабан” — смешную историю о том, как я, будучи солдатом, возил в областной город ремонтировать огромный барабан. О том, как почти все, кто встречался мне по пути, с веселым удивлением взирали на мою огромную ношу и восторженно восклицали: “Ну и барабан!”

А сам я тогда работал в детском журнале “Костер” — заведующим отделом прозы. И вот однажды, спустя некоторое время после того, как “Юность”, пожав лавры успеха в Ленинграде, благополучно отбыла в Москву, в редакции “Костра” появился молодой застенчивый человек. Привел его наш постоянный автор — писатель Радий Погодин. Радий Погодин, как мне кажется, обладал особым умением: находить, каким-то особым чутьем вынюхивать талантливых людей, будь то литераторы или художники, и приводить их к нам в редакцию.

— Знакомьтесь, — сказал Погодин. — Геннадий Черкашин. Физик.

Новый знакомый протянул мне руку, улыбнулся мягкой улыбкой и неожиданно, как пароль, произнес:

— Ну и барабан! — и засмеялся.

И я засмеялся тоже и ответил:

— Барабан!

Так состоялось наше знакомство, которое со временем переросло в дружбу.

Вскоре на страницах “Костра” появились первые рассказы Геннадия Черкашина “Шоколад” и “Возвращение эскадры”. Они были посвящены Севастополю — тому самому городу, чья оборона стала легендарной, городу, который, разрушенный, израненный, возвращался к мирной жизни.

В судьбе каждого человека, а особенно человека творческого, очень существенную роль играет его “малая родина”, те впечатления, которые он получает в раннем детстве и в юности. И хотя родился Геннадий Черкашин в Донецке, малой родиной для него стал Севастополь. Хотя применительно к этому городу слова “малая родина” можно произносить лишь весьма условно. Так или иначе, но свою любовь к Севастополю, свою привязанность к нему Геннадий Черкашин пронес через всю свою жизнь. Именно Севастополю, его людям была посвящена его первая книжка “Вкус медной проволоки”, написанная с мужественной и суровой правдивостью. И позднее и в романе-хронике “Клянусь землей и солнцем”, и в исторической повести “Бриг „Меркурий”” Геннадий Черкашин не изменяет своей главной привязанности. И, надо сказать, Севастополь платил и продолжает платить писателю ответной любовью.

Если бы мне пришлось попытаться определить главную черту натуры Черкашина, я бы назвал мягкое благородство. Этим благородством пронизаны и его книги.

В последние годы своей жизни Геннадия Черкашина все больше увлекали проблемы общечеловеческого масштаба, проблемы, возникающие на стыке философии и физики. К сожалению, многие его серьезные замыслы остались неосуществленными. Геннадий Черкашин ушел из жизни неожиданно рано. Сегодня мы знакомим читателей с одним из его неопубликованных рассказов. В этом году ему исполнилось бы 70 лет. Впрочем, представить его в таком возрасте непросто: он по-прежнему помнится мне тем же молодым человеком, который с застенчивой улыбкой протягивает мне руку, и, словно пароль, произносит: “Ну и барабан!”

Борис Никольский

Здесь рыбу не нанизывали на кукан, а просто бросали ее на бетон причала, и вначале она прыгала, повисая на мгновение в воздухе, как серебристый, туго натянутый лук, потом просто трепыхалась в предсмертных конвульсиях и наконец засыпала. Пассажиры лайнеров экспрессной линии спускались на причал по гулкому трапу, подходили к нам и с удивлением смотрели на рыбу и на то, как ее ловят. Любопытные задавали вопросы. Особенно женщины.

— Мальчики, — спрашивали они, — ну шо это за рыба такая?

Словоохотливый Васо пускался в объяснения:

— Ставрида… игла… ласкир… мерланг… бычок… что еще?!

Мы лениво посмеивались. Низкорослый коротконогий Васо был похож на самовар из красной меди. По утрам я встречал его на пляже. Перед купанием он делал зарядку. Он делал ее, не снимая белой капроновой шляпы. Из-под шляпы, продолжая линию носа, далеко вперед выдавался живот. Этот живот походил на надутую медицинскую перчатку. Где-то совсем низко тело опоясывала синяя полоса трусов. Эту полосу соединяли с землей две волосатые спички. Я всегда получал истинное удовольствие, глядя, как Васо, энергично прыгая по пляжной гальке, боксирует с тенью. Он с неслыханной легкостью входил в раж, и воздух в том месте, где мелькали его кулаки, на глазах сгущался и превращался в тесто. Покончив с этой нелегкой работой, Васо снимал шляпу, аккуратно клал ее поверх одежды, подходил к пенистой кромке и пальцем ноги пробовал воду. “Уф-фф!” — вскрикивал он и, войдя в воду по колено, начинал шумно обливаться водой. Только после этого он нырял. Температура воды, несмотря на конец сентября, не опускалась ниже двадцати трех градусов.

— Какого черта он корчит из себя Енгибаряна? — спросил я как-то Костю.

— Кто, Васо? — спросил он. — Он боксер, ты что, не веришь?

— Никогда бы не подумал, — сказал я.

— Да, Васо был чемпионом Батума и Аджарии среди юношей.

— Давно? — спросил я.

— Сейчас скажу… двадцать пять лет тому назад. Болельщики его просто обожали… И сейчас еще обожают, ты что, не заметил?

— О, да! — согласился я, вспомнив, что часто видел Васо в окружении каких-то людей, его вечно перетаскивали из одной компании в другую, и я слышал, как пьют за его здоровье.

Я ловил рыбу не для себя. У меня и удочки своей не было. Поэтому я ловил ее тому, у кого была лишняя удочка. Для Васо я тоже ловил рыбу. Лезвием безопасной бритвы мы нарезали ставриду и нанизывали мясо на крючки. Затем начиналось самое сложное: нужно было забросить снасть метров на пятьдесят в море прямо перед собой. Если грузило летело вбок, то можно было зацепить и запутать удочки соседей. Чтобы оно улетело столь далеко, нужно было раскрутить его, как лассо. Когда мы ловили ночью, то проходили секунды, прежде чем слышался хлипкий всплеск упавшего в воду грузила.

Забросив удочку, я усаживался на причал. Рыба не баловала нас клевом, и у меня было время смотреть по сторонам. Буйно-зеленые горы справа, казалось, были очерчены мягкой кистью акварелиста. Сторожевые каменные башни на вершинах. Полупрозрачные, как дым, облака. Зеленый мыс напротив. И слева пепельно-голубой, вогнутый после просушки лист ватмана, в центре которого красуются три танкера.

— Ой, мальчики, как называется эта рыба?

— Ставрида, дорогая. Интересуетесь рыбой?

— А что, она вкусная?

— Хотите попробовать, приходите вечером сюда, сходим в ресторан, и нам ее зажарят, подадут горячей, хотите?

— Ой, с огромным удовольствием. А когда приходить?

— В восемь часов, дорогая.

— Придем, мальчики.

— Ты слышал, мцерали, они придут. Эту пухлую блондинку я беру себе, а ты бери себе брунетку, возьмешь?

— Отстань, — говорю я.

— Слушай, что ты дурака валяешь? Сами ведь напрашиваются. У меня дом пустует. Эту блондиночку, эту барабулечку, эту султаночку, ах, я беру себе, а тебе… ты что, кацо, даже не видел, кто к нам подходил?

— Не видел.

— Слушай, что вы русские за мужики такие?! Настоящие женщины подходят, а вы даже не оглянетесь, тьфу на тебя, мцерали!

Васо пренебрежительно крутанул кистью руки и отвернулся от меня.

— Ведешь себя как монах, — проворчал он и сплюнул в воду.

— Что воду пачкаешь? — я ухмыльнулся. — Батумские донжуаны, вам нужно только одно: выпить, пожрать да с бабой переспать.

— В этом смысл жизни! — значительно проговорил Васо и стал поспешно выбирать леску.

— Смысл жизни… — проворчал я. — Смысл жизни, черт побери…

Я собирался покинуть Батум еще две недели тому назад. Две недели я торчал здесь, сам не зная почему. Две недели я готовил себя к отъезду, выбирал рейсы, собираясь отплыть в Одессу то на “России”, то на “Грузии”, то на “Литве”. Я мог отплыть в любой день, для этого стоило только встать, пройти полсотни шагов до здания морвокзала, взять в кассе билет на стоящий у причала теплоход и зайти за чемоданом к дяде Мише. Мое плечо касалось толстого каната, который удерживал высокую белую корму очередного лайнера. Каждое утро я собирался отчалить, с этим приходил в кофейню и не отчаливал.

— Кали мера, Костя, — здоровался я.

— Кали мера, — отвечал он.

— Гамарджоба, Васо, Нико, — приветствовал я.

— Гагимарджос, мцерали! — отвечали они и в знак приветствия поднимали руки.

— Варташ, — говорил я, — как всегда.

Черная седая старуха Варташ, то ли армянка, то ли турчанка, улыбалась беззубым ртом, насыпала в джезву кофе и сахар, наливала горячей воды и ставила джезву в ящик с нагретым песком. Через минуту она подавала мне чашку густого кофе. И стакан воды. И я садился за стол рядом с Костей и начинал потягивать кофе, запивая его водой. Маленький глоток горячего кофе и глоток воды. Костя протягивал мне пачку сигарет “Кахетия”.

— Эфхаристо, — благодарил его я.

— Ты становишься стопроцентным греком, — говорил он и улыбался.

У наших ног плескалась мутная вода. В сизой нефтяной пленке раскачивалось мутное солнце. И отражались деревянное здание яхт-клуба, и высокий деревянный причал на сваях, и сами сваи, обросшие зеленой морской травой, и разноцветные корпуса поднятых на причал шверботов, и корпуса тех яхт, что стояли на воде, и их мачты, пока что голые, и целый ряд портовых вспомогательных судов с облупленными бортами, и белый маяк чуть далее на волнорезе. Здесь начинался порт, и стоило пройти совсем немного, как можно было увидеть выкрашенные серой краской ряды сейнеров, ржавые металлические пакгаузы, желтые стрелы кранов и мощный корпус какого-то сухогруза под иностранным флагом. Нефтеналивные суда загружались в другой нефтяной гавани, но, чтобы туда попасть, они все равно должны были пройти мимо нашей кофейни. А это было непросто. Наша крошечная кофейня действовала на капитанов самым жутким образом. Все капитаны, хоть раз посетившие батумский порт, знали о ее существовании. Они знали, что с самого рассвета до полуночи за столиками на террасе сидят соленые моряки, соленые рыбаки и соленые портовики. С любого капитанского мостика можно было прекрасно разглядеть в бинокль лица завсегдатаев кофейни, и эти лица всегда были повернуты в сторону входящего судна. По выражению этих лиц капитаны узнавали себе цену. Заслужить похвалу было нелегко. Я помню, как заслужил ее капитан одного нашего танкера. Танкер, который перед этим два дня маячил на внешнем рейде в ожидании своей очереди, ворвался в гавань на такой скорости, будто собирался пропороть Кавказ насквозь и выйти в Каспийское море. Я почувствовал, как напряглись мои нервы, — такого я еще не видел, но лица моих соседей оставались бесстрастными.

— Ведь он рискует! — не выдержал я.

— Рискует, — согласился Костя. — Но посмотрим…

Танкер вошел на наш траверс, но все еще не гасил скорости. Костя покачал головой.

— Что он делает! — сказал кто-то в полной тишине.

Но тут послышался скрип цепи, с всплеском ушел в воду якорь.

— Поздно, — сказал все тот же голос. — Сейчас рубанет причал. Цепь раскручивалась с жутким скрипом.

— Не рубанет, — сказал Костя.

Через несколько минут танкер как, влитой, стоял у причала. Старик Диомиди поднял большой палец.

— С присыпочкой, — сказал он.

— С месяц тому назад, — поворачиваясь ко мне, проговорил Костя, — один лихач снес полпричала и сломал кран. Но этот пришвартовался классно. Ты видел, какую он набрал скорость?! Интересно, кто там за капитана?

— Керченский он, — сказал Диомиди. — Я его знаю. Паша Новицкий.

— Ах это Паша! — на худом, плохо выбритом лице Чачуа появилось подобие улыбки. У него было больное сердце, и он не пил кофе. — Я его знал еще третьим помощником на “Ингури”.

— Так это тот самый Паша?! — сказал кто-то.

— А кто еще?! — сказал Диомиди. — Я могу тебе документально подтвердить. Да что документально, ты спроси здесь у кого хочешь, и все тебе скажут, что Диомиди никогда не врет.

Диомиди был суровый мужик. Высокого роста, с красивым лицом, седовласый, он всю жизнь проработал спасателем. Батумские мальчишки его просто обожали. Они ходили за ним по пятам. Мальчишки были преданы ему, он был предан мальчишкам, но у него был один недостаток: он совершенно не воспринимал юмора. Быть может, поэтому, а быть может, по какой другой черте его характера, но все, о чем бы он ни говорил, он пытался доказывать документально. Вот и теперь он не спускал своих суровых глаз с того, кто усомнился, что капитан танкера — это тот самый Паша, который был некогда третьим помощником на “Ингури”.

— Я тебе докажу, — говорил он. — Я сегодня вечером Пашу приведу сюда.

— Да я тебе верю, — вскрикивал собеседник.

— Нет, я тебе докажу, — твердил свое Диомиди. Слова он всегда сопровождал выразительным жестом.

Вообще в нашей кофейне жесты подчас были красноречивее слов. Особенно темпераментно жестикулировали аджарцы. Они и говорили громче всех. По моему твердому убеждению, аджарцы, которые посещали нашу кофейню, вообще не могли говорить тихо. Это были невысокие, физически сильные, полные люди с красными лицами и бычьими затылками. Они усаживались большими компаниями, почти все в огромных блинчатых кепках, и о чем-то отчаянно спорили. Первое время мне казалось, что они ругаются, что вот-вот в такой компании вспыхнет драка, но, как потом выяснилось, обычно это были разговоры на самые мирные темы, связанные с работой или политикой.

Греки тоже отчаянно жестикулировали, но жесты их были плавнее, сдержаннее, разговаривали они тише и очень красиво.

Русские, даже местные уроженцы, жестикулировали редко, и среди них было больше стариков, чем молодых. Говорили они с грузинским акцентом, что было естественно. Встречались здесь еще армяне и люди, национальность которых я затруднялся определить, но все, кто приходил в кофейню, прекрасно ладили друг с другом, и я никогда прежде не встречал такой доброжелательности, какая царила в этой батумской кофейне.