Читаем Батарейцы онлайн бесплатно

Шла вторая военная осень. Трудная на всем советско-германском фронте, а на южном участке еще и жаркая. Часам к одиннадцати воздух накалялся, и люди оказывались словно в дышащей жаром печи. Заскорузлые гимнастерки липли к разгоряченным телам, пот катился по давно небритым щекам, разъедал потрескавшиеся губы, солоноватым привкусом отдавался во рту. Перед глазами вставали причудливые миражи озер, заливных лугов, каскады бегущей меж извилистых берегов голубоватой воды, узоры гор, лесов и строений. Каждому виделось свое, затаенное, что держал в цепкой памяти воспаленный жарой мозг. Но проходили дальше, степь раздвигалась, и вместо маячивших вдали озер до самого горизонта беловатым отливом по-прежнему стлался ковыль. И так — километр за километром, час за часом.

— Но-но, милые, — разносились по колонне хриплые голоса ездовых. — Пошевеливайтесь, родные!

Лошади устало тянули орудия, повозки с боеприпасами и разным военным скарбом. Номера расчетов шли пешком. Придерживали на спусках пушки, на подъемах помогали выбившимся из сил коням, на все лады кляли фашистов и всю эту кутерьму, в которой оказались волей войны.

Войска отходили. Дороги были забиты колоннами пехоты, кавалерии, артиллерией, частями специального назначения, беженцами. Надсадно гудели машины, скрипели повозки, санитарные фургоны и арбы. Разбуженная степь, на сколько хватал глаз, курилась красноватыми разводами пыли.

Ритм потока войск и гражданского населения то и дело нарушала вражеская авиация. «Мессершмитты» пикировали на потрепанные колонны и с тяжелым надрывным воем, от которого холодело сердце, сбрасывали свой груз. Округа сотрясалась от разрывов бомб, оглашалась свистом осколков, людскими криками, стонами, конским ржанием. Не успевала отвалить одна волна самолетов — появлялась другая. В небе еще хозяйничала авиация противника, и винтовочно-пулеметный огонь не особенно ее беспокоил.

Этот край со времен гражданской войны не видел такого людского скопления. Надвигавшийся фронтовой вал сорвал с обжитых мест и бросил в водоворот отходящих войск семьи с домашним скарбом и всякой живностью. Беженцы, стада коров и овец, табуны лошадей добавили хлопот дорожно-комендантской службе. На перекрестках дорог, у мостов возникали пробки, завязывались перебранки.

— Що, нимцю оставляты? — напирала на пожилого красноармейца-регулировщика дородная казачка у переправы через реку Пшиш — приток Кубани. — Да ни в жисть! Приказ товарища Сталина знаешь? Ни грамма хлеба не оставлять ворогу! А тут — мясо. — Она кивнула на стадо коров и продолжала: — Бачишь, чого творишь? А ну пущай, тоби говорят!

— Войскам мешаете, — стоял на своем регулировщик. — У меня приказ прежде всего войска пропускать.

— А у меня що? Не приказ? Повидна я сберегти стадо чи ни? — И сама себе отвечала: — Повидна!

Красноармеец был непреклонен. Со своими помощниками он начал торопить растянувшуюся чуть ли не на полкилометра пешую колонну войск, в хвосте которой находился артвзвод. Казачка не отступала. Сменив напористый тон на просительный, причитала:

— Ну куды я их дину, ридный ты мий? Воны ж не мои, дорогый! С колгоспу! От и довидка вид головы колгоспу! Ни держи ты нас!

— Подождите, сейчас пропустим. Пройдет колонна. Тогда и вы…

Женщина метнулась к стоявшим неподалеку погонщикам-подросткам и начала что-то быстро им говорить. Они в ответ кивали согласно.

— Наших кровей баба! — довольно крякнул сержант Гапоненко. — Кремень, своего добьется.

Гапоненко — высокий, смуглолицый, с глубоко посаженными глазами сумчанин. По-крестьянски медлительный, любит порядок, или, как он сам выражается, толк в любом деле, обладает той хозяйственной жилкой, без которой трудно в суровом фронтовом быту. У него всегда про запас солдатские пожитки начиная от портянок, куска мыла и кончая пуговицами, иглами с нитками, хотя на первый взгляд кажется, что он не бережет их, делится последним с товарищами. Потому и уважают его во взводе ребята, идут за советом и помощью. А еще он нравится знанием дела, открытым характером.

Гапоненко чуть ли не вдвое старше каждого из бойцов. В тридцатых годах отслужил срочную. Вернулся домой, женился, обзавелся хозяйством. Несколько лет кряду бригадирствовал в колхозе. В первые же дни войны ушел добровольцем в армию.

— Не мог я иначе поступить, хотя и жена была на сносях, — как-то разоткровенничался он. — Горе пришло к нам в дом, а кто его может отворотить? Да мы сами, больше никто. Прослушал я речь товарища Сталина и подался в военкомат. А там ни в какую. Уборка хлебов на носу. Нужно разрешение райкома партии. Побежал туда. Правда, без охоты, но отпустили. Наказали быть политбойцом. Мол, спросим, когда возвратишься. По старой специальности зачислили в артиллерию. Так и оказался тут, во взводе горных пушек. Политбойцом и командиром орудия.

В армии Гапоненко довольно быстро освоился с обязанностью командира орудия. Временно исполнял даже должность командира взвода. Приход младшего лейтенанта Николая Васнецова — худенького восемнадцатилетнего парнишки — воспринял с радостью. Помог разобраться в людях. За возраст, знание жизни Васнецов величал его по имени-отчеству — Виктор Гаврилович, а Гапоненко, несмотря на то, что на петлицах взводного было всего по одному «кубарю», называл его лейтенантом.

…Взвод двигался в самом хвосте пешей колонны. Ландшафт постепенно менялся. Все чаще попадались поросшие смешанным лесом холмы, перепадки с высокой, чуть ли не по пояс травой, дикими яблонями и грушами. В один из дней, извиваясь змеей, колонна сползла в глубокий распадок и на глазах начала растворяться в подступившем к обочине дороги густом березняке. Наконец-то появилась возможность укрыться от фашистских самолетов! Ребята повеселели, На обожженных кавказским солнцем лицах появились улыбки. Послышались шутки, смех.

К вечеру на горизонте обозначились очертания гор. Березы, дубы, ясени уступили место темно-зеленым соснам и елям, пирамидальным тополям. Копыта лошадей застучали по камню.

Глубокой ночью на перевале встретился воинам старик-чабан. Опираясь на посох, он стоял у края лощинки, в которой, тесно прижавшись друг к другу, лежали овцы. Колонна остановилась, командиры подошли к чабану.

— Мне бы, сынки, справку от вас, — обрадованно заговорил дед. — Для отчета председателю колхоза. Не оставлять же добро врагу. Выбился из сил, не дойду. Да и овечки устали.

Гапоненко соскочил с передка упряжки, протиснулся к чабану, расправил усы и попросил:

— Отец, а нас овечкой не снабдишь?

— Смотри, какой быстрый! — Один из командиров тронул сержанта за плечо.

— Выбирай. Выбирайте, сынки, — продолжал дед. — Всем хватит. Бумагу вот только…

— Будет бумага. — Гапоненко поскреб затылок и тяжело вздохнул. — Без печати, правда. От штаба отбились мы, батя.

Старик в раздумье махнул рукой:

— Что с вами поделаешь. Люди мы свои, советские. Поверю и без печати.

— Товарищ лейтенант! — подбежал к Васнецову Гапоненко. — Отец овечку нам выделяет. Расписка ему нужна.

Спешившись, Васнецов подошел к чабану, написал на тетрадном листе расписку. Тем временем Гапоненко отобрал в стаде годовалого валушка. Связав животину, красноармейцы взвалили ее на передок.

— Ну вот и ладно, — довольно пробасил Гапоненко. — Которую неделю рыба в томатном соусе да вобла. Осточертело уж!

Взвод отходил из-под Кубани, где гитлеровцам удалось расчленить оборону отдельного пулеметно-артиллерийского батальона. Дрались в полуокружении, пока под вечер от комбата не прибыл мотоциклист с приказом на отход. К этому времени прикрывавшие артиллеристов пехотинцы и пулеметчики в большинстве погибли, а те немногие, что остались в живых, скатились в небольшой овражек и ушли к реке.

Сниматься с огневой пришлось под вражеским огнем. К счастью, все обошлось: взвод не потерял ни одного человека. Повезло и с переправой: едва проскочили мост, как он от прямого попадания бомбы взлетел на воздух.

— Видно, в рубашках родились, товарищ лейтенант, — отер шершавой ладонью лицо Гапоненко. — Выскочили из захлопывающегося капкана.

На противоположном берегу Васнецов попробовал разыскать штаб батальона. Но разве в кутерьме откатывающихся войск фронта легко его найти! Однако надежды младший лейтенант не терял. Вглядывался в лица командиров, когда догонял отходящее колонны. Возмущался, негодовал, подчас поругивал начальство за всю эту кутерьму, казнил себя за то, что оторвался от батальона и плутает в отходящем потоке войск, как песчинка в бурной реке. Недоумевал, почему не предпринимает мер командование батальона укрепленного района, ведь оно наравне с ним отвечает за сохранность подразделений и части в целом. «Куда все девались? — размышлял Васнецов. — Неужели в этой суматохе забыли обо мне, о взводе? — И сам себе отвечал: — Нет, этого не может быть. Так не бывает. Тут что-то другое».

Николай хорошо знал требования уставов, держал в памяти лекции и советы преподавателей училища: командир обязан принять все меры к тому, чтобы не терять связи со старшим начальником. Одного не ведал Васнецов — обстоятельств того боя. Спустя два десятка лет он разыщет на архивных полках донесения и по скупым строкам восстановит события. Пулеметно-артиллерийские батальоны укрепленного района попали под клин танкового удара врага. Несколько часов кряду они сдерживали фашистскую бронированную лавину. Четыре десятка танков и самоходок горело перед позициями советских воинов, пока фашистам не удалось вклиниться в оборону. Автоматчики противника начали обходить КНП батальона. Комбат, хорошо знавший перипетии фронтовой жизни (от вольноопределяющегося до поручика прошел он дорогами первой мировой войны, в годы гражданской служил в Красной Армии), понял надвинувшуюся опасность, послал в роты мотоциклиста с приказом на отход, со штабными подразделениями продолжал приковывать к себе фашистов.

Успев сообщить об отходе лишь Васнецову, связной по пути к пулеметчикам был убит. А спустя десять минут фашистские танки утюжили окопы батальонного района обороны, в упор расстреливали пулеметные гнезда. В звериной злобе фашисты стирали с лица земли все живое. Истекая кровью, комбат встал перед надвигающимся на него танком и со словами: «Прощай, Родина, умираю за тебя!» — бросил под гусеницу машины гранаты. Так погиб этот храбрый русский человек капитан Петренко Иван Трофимович.

Из всего батальона военное счастье сопутствовало лишь взводу Васнецова. На его направлении противник, потеряв несколько танков, отошел. Видимо, гитлеровцы посчитали, что здесь не пройти, и сосредоточили усилия на соседях.

Чем дальше уходил взвод от места боя, тем сильнее давила ответственность на неокрепшие командирские плечи младшего лейтенанта Васнецова. Нужно было самому принимать решения, что раньше доводилось делать редко Был ротный, командир батальона они все и решали. Теперь самому нужно было обдумывать ситуацию. Нелегко это в тылу, а на передовой, да еще во время отхода войск трудно вдвойне. Обращаться к незнакомым командирам он не решался, все надеялся разыскать своих, не ведая о том, что из той мясорубки удалось выбраться мало кому не только из батальона, но даже из всего укрепрайона.

Под Васнецовым был выносливый дончак рыжей масти. Конем Николай обзавелся в одном из племенных ростовских совхозов. Взвод там делал привал. Только расположились перекусить — невдалеке послышалась стрельба. В конюшне заржала лошадь. Васнецов заскочил туда. В опустевшем помещении держал под уздцы храпевшего скакуна конюх. Увидев командира, он предложил ему коня.

— Берегите дончака, товарищ командир, — заговорил конюх. — Чистых кровей! Цены ему нет! С табуном отправить в тыл не решались. Приболел он, а дело-то оно вон как обернулось. Придут фашисты — заберут! Уж лучше пусть служит родной армии. Вы уж берегите его.

Дончак привык к Васнецову быстро. Поджарый, статный конь вызывал у окружающих восхищение. Ну а младший лейтенант души в нем не чаял. «Вот бы проскакать на этом красавце по родной деревне!» — не раз приходила ему в голову шальная мысль, а вслед за ней наплывали воспоминания детства.

Родословная семьи Васнецовых на Смоленщине начинается с деда Павла и бабушки Матрены. На рубеже второй половины прошлого века облюбовали они хуторок возле озера Пеньковое. Кругом леса, места, богатые дичью, грибами, ягодой. Речушка Жереспея изобиловала дичью и рыбой. Молодые, охочие до работы, поставили дом и постепенно начали обживаться.

Доход семье давала выделка кож. Дед по этой части был мастером на всю округу. Круглый год из дома не выветривался кислый запах овчины, пота и пара. Вначале кожи держали в квашнях, затем мяли, растягивали на самодельных станинах, дубили, красили И все это большей частью в помещении.

— Ты бы хоть передых нам давал, — ворчала Матрена Ерофеевна, — внуков чахотошными сделаешь. Зимой и летом кислая вонь.

— Выдюжат, — басил в ответ дед. — Было бы брюхо полным.

В хлеву стояла корова, бегали овцы, свиньи, гуси, другая мелкая живность. На низменных смоленских землях семья снимала неплохие урожаи ячменя, проса. Сеяли лен и коноплю. Все было в хозяйстве нужно.

Семья разрасталась. Пришла пора отделять сыновей. Начали ладить новый дом. Взрослые ходили веселые, улыбчивые, особенно мать Николая — Екатерина Андреевна: дом строился для них.

— Петя, Петр, — звала она мужа певучим голосом, — подь сюда. — И начинала в который раз обговаривать: — Тут полати для ребят поставим, здесь нашу кровать, в этом углу — печь, там настил для телка с ягнятами.

— Ладно, ладно, Катюша. Будет по-твоему. Дай под крышу дом подвести.

Отец Николая был мягким и добрым, по-крестьянски рассудительным человеком. Прежде чем на что-то решиться, вспоминал пословицу: «Семь раз отмерь, один отрежь», в противоположность жене-говорунье слыл молчуном. Не торопился он и тут. Однако перечить не хотел, на Катеринины слова обычно застенчиво улыбался, утешал: мол, после разберемся.

Жила большая семья дружно. По праздникам, а то и в долгие зимние вечера бабушка за прялкой запевала песню, ее подхватывали отец с матерью, подключались и младшие. И билась в стекла раздольная, вылетала на улицу на зависть соседям песня.

Но, как говорят, не было бы конца счастью, да несчастье подошло. Деду переломило бревном ноги. Он слег, да так и не поднялся. Недаром народная мудрость гласит: «Пришла беда — открывай ворота». Надорвавшись на работе, умерла мать. После окопов первой мировой войны пошатнулось здоровье отца. Вскоре не стало и его. И пришел в упадок васнецовский двор.

Непоседа по натуре, упорная по характеру бабушка Матрена Ерофеевна сопротивлялась надвигающейся нужде. Как могли, пособляли бабушке внуки. Работали на огороде, выходили в поле сеять и убирать хлеб. Рассчитывать приходилось на себя. Лошадь еще в гражданскую реквизировали белогвардейцы.