Читаем Барская любовь (СИ) онлайн бесплатно

Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me

Ах! от господ подалей;

У них беды себе на всякий час готовь,

Минуй нас пуще всех печалей

И барский гнев, и барская любовь.

(с) Горе сами-знаете-от-чего

Офицеры высыпали из штаба, когда роту дрючили на плацу. Иван покосился на вороха аксельбантов – ох, не к добру! – выполняя команду, упал на раскаленный асфальт и начал отжиматься. Солнце нещадно припекало, шлем с прибором ночного видения и бронежилет тянули вниз, каждое движение требовало мучительных усилий. На счете «десять» открылись ворота, и в часть вкатился вызывающе красный автомобиль. Спортивный, хищный, с открытым верхом.

Ротный, заинтересовавшийся диковиной, скомандовал строиться, тут же, следом – «вольно». Это позволило рассмотреть водителя и пассажира, встреченных одобрительными криками.

– Черт возьми! «Феррари»!

– Юрий Александрович, достоуважаемый, да вы настоящий провокатор – раскатывать на такой милашке!

– Замолчите, злой язык, – с улыбкой ответил красавец-офицер, покинувший заднее сиденье.

Полковой доктор Дмитрий Сергеич расхохотался, заключил приезжего франта в объятия и трижды облобызал. Выбравшийся из машины водитель – невозмутимый дядька лет пятидесяти с окладистой бородой – запечатлел встречу друзей айфоном, о чем-то негромко поговорил с доктором, пока офицер свидетельствовал свое почтение штабным. Иван, одуревший от жары, пользовался коротким отдыхом, почти не вслушиваясь в мешанину слов:

– Пойдемте, я вас провожу… – Доктор, только не водку, крепче мадеры не потяну, вымотала дорога. – Пантелеич, не отставай!.. – Не сметь! Ишь, взял моду фотографировать всё, что на глаза попадется. – Да пусть его! – Ты с ума сошел? У него айфон всё прямиком ВКонтакт отправляет, матушке-княгине на радость. – Пантелеич, а ну, живо убрал айфон, у нас тут воинская часть, а не фотостудия! – В этом-то и дело.

К вечеру досужие языки всё рассказали да обсказали. Иван бы и обошелся, но говорили громко, перекрывая телевизор в комнате отдыха. Князь Юрий Александрович Оболенский, хозяин «Феррари» и дядьки Пантелеича, служил в Московском Охранном отделении, а на Кавказ приехал, чтобы бороться с местным терроризмом. Начальство у князя имелось свое, полицейское, планы операций тоже свои, глубоко секретные, а солдат в случае надобности ему должно было выделять войсковое начальство. Сослуживцы тихо зароптали – «мало нам своих офицеров, еще жандарм на голову» – а Иван и ухом не повел. Если приезжий князь никого под розги отправлять не будет, так какая разница, кто прикажет и куда бежать? В отличие от многих, Иван за свою жизнь не трясся, и по дому не тосковал. Чем больше дела, тем больше усталость. Лег по «отбою» и сразу в сон провалился. И кошмары почти не мучают.

После князя сослуживцы начали перемывать кости дядьке Пантелеичу, тогда-то Иван не выдержал, и вышел вон, на свежий воздух. Таких прикормленных дядек он не любил, побаивался пуще баричей – холоп холопу промашку не спустит, не смилостивится.

Вечер дышал покоем и легким перегаром. «Феррари» уже исчез, офицеры разошлись по квартирам, и только доктор с адъютантом полковника что-то обсуждали, будучи не в силах расстаться.

– …Бог знает зачем, он мог бы получить повышение в столице.

– Поживем – увидим.

Назавтра Иван о князе и думать забыл, и еще неделю не вспоминал. Роте устроили тренировку против нападения из засады: не отдельные элементы «выпасть из машины и занять позицию», а полноценные занятия – выпасть, открыть огонь, вытащить из-под обстрела раненого, поразить мишени. После, когда отдохнули за чисткой оружия, отправились в оцепление – спецотряд брал перевозчика оружия. Взяли. Без потерь – Богородица Матерь смилостивилась – и с грузом: патроны и компактные СВУ для покушений.

В субботу дали увольнительные, но Иван, как обычно, никуда не пошел, остался в части. Надраил, перетряхнул, подшил обмундирование. А зачем выходить? Кругом чужая земля. Ивану не нравились горы, дома, теснящиеся на пятаке равнины, тревожное название города – Хмурной. Один раз, когда только в часть попал, выбрался осмотреться. Попробовал чебурек с острой начинкой, поглазел на связки перца и россыпь специй на рынке, на странные сладости, над которыми кружили осы. Все это было непривычно, не по-русски, и люди были не такие – мужчины в черкесках, женщины, закутанные с головы до ног, вся одежда серая да черная. А ну их всех к черту, дьяволов!..

В воскресенье подняли по учебной тревоге, вывезли в лес на занятия по огневой подготовке. Рекрутов гоняли нещадно, готовили к долгой службе – из полных двадцати пяти лет три уходило на освоение современного оружия, доведение боевых навыков до автоматизма. Инструктора новичками из последнего набора были недовольны, полковник уже открыто сказал, что служить в Хмурном мало кто останется. Двое сослуживцев Ивана молились, чтоб их в среднюю полосу перевели. А Иван не молился, помалкивал. Здесь, на Кавказе, ни инструктора, ни офицеры не свирепствовали: плац подметать, да на кухне картошку чистить – разве это наказание? Когда-никогда по зубам дадут – и не так чтоб сыпались – или шомполом под живот. Сквозь строй только за дело прогоняли: тех, кто в увольнительной надирался так, что лыка не вязал, и воровавших у товарищей. Аккурат перед тем, как Иван в часть прибыл, кого-то за второй побег до смерти засекли. А как не сечь, если словами не понимают? Иван слова командира и ротного понимал, бежать не собирался, беленькую не пил, к чужим грошам не тянулся. Даст Бог, оставят, и дослужит до конца срока. Если только шальная пуля не найдет, но быстрая смерть-то всяко лучше шпицрутенов.

Вторая встреча с князем состоялась в ночной мгле, в волчий час. Иван занял свое место на броне БТРа под обрывки фраз – князь с полковником разговаривали у ворот части.

– Не будем терять время.

– Прощайте, князь, да поддержит вас Бог…

В селение приехали засветло. Один дом зачистить успели, когда на другом конце улицы рвануло. Обошлось, уберегла Богородица, только двоих солдат осколками посекло. Юрий Александрович зубами скрипнул, но горячку пороть не стал, поберег служивых, сначала вызвал саперов, чтоб проверили, нет ли на развалинах других взрывных устройств. Ивана рядом с офицерской машиной поставили, поневоле разговоры слушал, да на князя смотрел. Молодой – лет тридцать. Пригожий – чернобровый, лицо белое, ровное, как у девицы. А губы – чистая черешня, будто соком подкрашены. На разглядывании-то Иван и попался. Князь его взгляд поймал, ответным ожег так, что мурашки по телу пробежали. Иван подобрался, непонятное томление стряхнул. А чтоб не скучать, изредка поглядывал на Пантелеича. Дядька от барина не отлипал, ходил следом, все подряд айфоном фотографировал. И никто его не гонял, будто так и надо.

А перед обедом князь учудил. Велел Пантелеичу Ивана сфотографировать – глаза, мол, красивые. Потом подошел, подшлемник стянул, в лицо всмотрелся. И опять горячей волной окатило, Иван от прикосновения пальцев к щеке едва не сомлел. Вот же напасть!.. Никогда такого не было. Иван не любил, когда его касались: по делу, конечно, терпел – куда денешься? Но лишнего товарищам не позволял, приучил – его ни за локоть не трогали, ни по спине не хлопали.

Наваждение быстро рассеялось: приехали следователи, прокурорские чины, князь к разметанному дому ушел, а роту направили лес прочесывать. Когда занят и настороже, особо не помечтаешь. И вспомнил Иван о князе стыдно сказать, когда – в банно-прачечный день. В душевой намылился, как следует, а мочалкой по яйцам мазнул – вмиг поджались, и то самое странное томление накатило. И елда встала, будто голую девку в срамном белье с перьями показали. Иван немедля ледяной водой облился. Не сразу, но помогло, попустило. Вышел из душевой, стуча зубами, и побрел чистить и красить оружие. Чтоб руки полезным делом занять.

Третья – роковая – встреча с князем случилась в полночь, на КПП. Иван заступил на дежурство по распорядку. Отметил, что красный «Феррари» под частью стоит. Князя не видать, а Пантелеич сладко дрыхнет. Стоило подумать, как доктор с князем и полковником явились. Тут Ивана и настигло. Князь сначала взглядом обласкал, потом с полковником пошептался… и – отвернулась Заступница, проглядела! – Ивана сменили и велели садиться в авто.

Пантелеич заворчал – не на Ивана, на князя – а тот только расхохотался, дыша мадерой. Обозвал дядьку «старым псом», Ивана облапил и раскинулся на сиденье, глядя в небо ночное. Доехали быстро. Князь, как и прочие офицеры, жил в единственном небоскребе Хмурного – «Свечке Богородицы». Лифт наружный, прозрачный, едешь – как Христос на ладони поднимает. Куда ни глянь – тьма с редкими светлячками фонарей. Трасса хорошо видна. Словно императрица ожерелье уронила. И лежит оно, сияет драгоценными камнями. Лепота взору! А душу кошки скребут. Хоть и Иваном родители назвали, не совсем дураком уродился. Князю-то ясно чего захотелось. Средь офицеров мужеложцев немало было. Не столько яйца любили потискать, сколько спустить без сложностей. Солдат не девка, букетов да конфет дарить не надобно, не залетит, маменьке с папенькой не нажалуется, под венец не потащит.

Прежде Ивану везло – на него никто не льстился. Говорили, что вид диковатый. Везло-везло, но счастье – не лошадь. Долго по прямой дорожке не идет. Иван, пока Пантелеич отпирал дверь квартиры, утешал себя тем, что князь пьян и устал. Долго мурыжить не будет, палку кинет и отвалится.

Хоть тешься, хоть не тешься, а тело страх сковал. Иван порог еле переступил. Встал в прихожей, руки по швам, слышал, что Пантелеич опять на князя ругается, но слов не разбирал – в уши как паклю напихали. Князю самовольство быстро надоело. Наорал, отправил Пантелеича на какие-то комментарии отвечать, Ивану приказал раздеться и идти в ванную.

Краны в душевой кабинке были хитрые. Иван кое-как холодную воду открыл, окатился, чем-то пахучим из флакона намыливаться начал. Медленно, потому что затрясло – и руки дрожали, и зуб на зуб не попадал. Вода шумела. Иван и не заметил, как князь подошел. Со спины прижался – на один миг. Поколдовал с кнопками и рычажками, сделал воду потеплее. Отстранился от Ивана, ладонями провел от плеч до ягодиц, и спросил – негромко, под ухом:

– За что секли?

Иван помнил, что отвечать надо честно, и не мешкая. Сказал, как было:

– За косорукость.

Князь недоверчиво хмыкнул:

– Фарфор фамильный расколотил, что ли?

– Двор плохо подметал.

Страх, чуть позабывшийся, затертый переездами и службой, всколыхнулся с новой силой. Трясучка не смывалась теплой водой, только усиливалась.

– Не пойму… – пробормотал князь. – Неужели я ошибся? Да быть того не может!

Руки обшарили тело: без жадности, осторожно, поймали дрожь, унять попытались, да всё без толку. Князь присвистнул, кинул Ивану полотенце – огромное, мягкое, пушистое – вытереться толком не дал, потащил на кухню, кивком указал на стул с кучей разноцветных подушечек. Сунул в руки чарку – рюмку широкую, хрупкую. Иван покорно выпил что-то хмельное и сладкое.

– Кто сечь отправлял?

– Жена.

Князь тоже пригубил как раз, аж закашлялся:

– Жена?

– Барин нас в дом взял, ее хозяйкой над дворней сделал, – Иван замялся, подыскивая слова. – А она лютовать начала.

– По согласию женился?

– Поп венчал, – уклончиво ответил Иван.

– Жену, небось, с дороги прихватили?

Иван только плечами пожал. Может и с полустанка. Он не спрашивал.

Баричи, кто поухватистей, ставили на дорогах посты, и автомобили, и автобусы останавливали. На станциях пассажиров с поездов снимали. Вольных молодых девок и парней тут же со своими крепостными венчали. Сделали мужем или женой – прощай, свобода. Понятно, что закон такое запрещал. Только кто его чтит, в глубинке, тот закон? А крепостных всегда не хватает…

– Жена, значит, барину глянулась?

Иван промолчал. Сладкое вино кружило голову, могло и язык развязать, лучше заранее прикусывать.

– Как же тебя в рекруты отдали? Надоела игрушка?

– Недобор был. Здоровых в губернии мало.

– Получается, повезло.

Иван кивнул. Вроде и беда, что лоб забрили, а получилось – от мучений избавила Богородица. В те дни, когда думал, что спасения уже не будет. Может, и сейчас вступится? Пошлет барину сон хмельной да крепкий, чтоб до утра как в омут. А там и служба позовет. Об Иване и не вспомнят.

Эх… куды там… только размечаешься, сразу осадят. Князь еще рюмку в Ивана влил и приказал:

– Пойдем в спальню, нечего тут рассиживаться.

Иван пойти то пошел, да по дороге ноги подкосились. Князь обернулся, не дал упасть – подхватил, вместе на пол по стене сползли. Сползли и замерли. Иван ожидал оплеухи или зуботычины, но князь медлил, а потом вдруг притянул к себе, шепнул:

– Да неужто я такой страшный?

Ивана повело от тепла тела и запаха – горьковатая парфюмерия и винный дух. Вперемешку. Как постыдное томление пополам со старым страхом.

Князь не отодвигался, позволял Ивану вжиматься носом в шею, впитывать, запоминать запах. Коснулся затылка – легко, осторожно. Не волосы в горсть сгреб, а гладить начал. Иван и забыл уже, когда его в последний раз так трогали. Мамка не баловала, о бате что уж говорить – только тумаки и перепадали. С женой с первой ночи не сложилось. С той ночи, которая вторая, первую-то она в барском доме провела. Потом еще неделю в родительской избе жили, пока в усадьбу не переехали.

От воспоминаний стало совсем тошно. Иван носом зашмыгал, извернулся, щекой потерся о княжью ладонь – кожей запомнить ласку, пока бить не начали. Торопился, всхлипывал, ронял слезы на полотенце. Слов, что ему говорили, не понимал. И Пантелеича шаги не услышал. Вздрогнул, когда голос князя холодным стал, как выстуженные сени:

– Ну, давай, скажи, что я даже солдатика без трагедии выебать не могу.

– Может, чаю подогреть? И, вот… одеялко я принес. Что ж он у вас в мокрую тряпку кутается?

Иван от князя отцепиться не мог – руки не разжимались. Так и доползли в обнимку до кровати. Там Ивана и в одеяло закутали, и чая горячего чашку заставили выпить. Он дрожать да сопли распускать перестал, к княжьему боку привалился, и уснул, хоть и дал себе зарок глаз не смыкать.

На рассвете еле ресницы разлепил, кулаком протирать пришлось. А солнце лицо щекочет, окно огромное, портьеры нет, и никуда не спрячешься. Пока возился, князя разбудил. Сердце сразу в пятки ухнуло. Когда одеяло на пол полетело, Иван зажмурился. Ждал, не дыша – «что будет?»

Дождался.