Читаем Балтийский меридиан онлайн бесплатно

В комнате было ощутимо холодно – ударили крепкие морозы, все же 22 декабря, через девять дней наступит новый, 1943 год. Да и ситуация на южном участке протяженного «восточного» фронта позволяла надеяться на лучшее – тот долгожданный перелом, которого ждали вот уже полтора года войны, произошел на берегах Волги, у Сталинграда, где окружили целую вражескую армию. Судя по сообщениям Совинформбюро, там началось контрнаступление, к тому же генерал знал, что готовится прорыв блокады Ленинграда, и наступление двух фронтов начнется через три-четыре недели. Понятное дело, о точных сроках никто не знал, но приготовления были заметны, он сам это видел по формированию артиллерийских «кулаков». Но вот только результат ему вряд ли суждено увидеть – скоро последует неизбежный арест, судя по тому, как все знакомые сослуживцы резко отвернулись от него, как от прокаженного. Совершенно неожиданно отрешили от должности, дали убогую комнатенку с переделанной из бочки «буржуйкой», в которую он закидал оставшиеся поленья. Последнюю ночь побудет в тепле, а завтра сидеть придется уже в «Крестах», в промерзшей камере – прошлой зимой там вымерзли от холода и голода почти все заключенные.

- Выбора по большому счету у меня тогда не было, да и по малости тоже. Шансы мизерные – один к тысяче, чтобы сейчас не наговаривали мои злопыхатели. Нашли крайнего, теперь снова на допросах придется сидеть. А там если оставшиеся зубы не выбьют, то нервы на кулак намотают. Да скорее умру – года уже не те, и сил не осталось.

Сидящий за столом пожилой моряк, а ему через три месяца должно исполниться 56 лет, возраст по нынешним временам более чем почтенный, усмехнулся, вот только улыбка больше напоминала оскал отчаявшегося человека. И выхода из создавшегося положения генерал-лейтенант Елисеев, бывший комендант БОБР, не видел, слишком паршивой стала для него ситуация. Все шло постепенно, на первый взгляд вроде как подыскивали очередное назначение с понижением. Теперь отрешили от командования «Морским полигоном», куда «задвинули» сознательно, вначале сняв с командования фортами Кронштадта. Против гнусной клеветы, за которой стояло стремление не только свести застарелые счеты, но и желание переложить собственные ошибки на другого «виновного», сделать его тем самым «стрелочником», и он не мог ничего противопоставить распускаемым из штаба КБФ слухам. «Очернить» деятельность самого Елисеева во время сражения за Моонзунд для Военного Совета стало непреложным «занятием».

Не он один такой – в череде бесконечных поражений и неудач лета и осени прошлого года наркомату флота настоятельно требовались виновные на Балтике, и командующий КБФ вице-адмирал Трибуц их легко находил, отдавая под суд тех самых «стрелочников», которых сам назначал «крайними». Первым попал под «раздачу» старший морской начальник в Ленинграде контр-адмирал Самойлов – «исчез» в июле, имя его упоминать было нельзя, хотя с «морского словаря» фамилию с титульного листа пока еще не вычеркнули. «Пропал» адмирал, но никто не всполошился, все притихли – к подобным «исчезновениям» привыкли, не он один такой.

Затем были отданы под суд командующие военно-морскими базами - Прибалтийской контр-адмирал Трайнин и Либавской капитан 1-го ранга Клевенский. Обоим вменили в вину «паникерство», ведь в Риге и особенно в Либаве были брошены не только флотские склады с уймой припасов, множество судов и боевых кораблей, стоявших на ремонте, среди которых было до десятка подводных лодок и эсминец «Ленин». Командира последнего капитан-лейтенанта Афанасьева расстреляли по приговору трибунала за преждевременный подрыв вверенного ему корабля – именно он отдал приказ, хотя понятно, что без прямого указания Клевенского отдать такое распоряжение несчастный командир эсминца никак не мог – да его бы никто и не послушал. Клевенский просто перевел «стрелки» - обычное дело в таких случаях. Как и случившаяся паника в те кошмарные дни – немцы оказались под Либавой 23 числа, а под Ригой уже 29 июня. И не вина тут флота – Трайнин в кошмарном сне не мог представить, что 8-я армия генерала Собенникова столь быстро будет разбита, и окажется совершенно несостоятельной держать оборонительные позиции по Западной Двине из-за больших потерь.

- Устроили «драп-марш», понимаешь ли – а мне за них «отдуваться» пришлось. Эх, правильно говорят – рыба гниет с головы, но дерут ее с хвоста. А с меня всю «чешую» соскоблят, и галуны с рукавов спорют.

Все происходящее летом Елисеев видел собственными глазами – в порты и гавани Моонзунда приходили суда, подводные лодки и боевые катера из Либавы, Виндавы и Риги, из коротких опросов капитанов становилась понятной картина всех происходящих безобразий.

Нет, сам Алексей Борисович пытался в те отчаянные дни сделать многое, даже организовал вывоз с береговых батарей Ирбенского сектора людей – артиллеристов и строителей, при необходимости мог вывезти на транспортах, паромах, шхунах, мотоботах и катерах и материальную часть трех 130 мм батарей, и не только их. Вот только комендант Виндавы полковник Герасимов ему не подчинялся, ждал распоряжения из Риги, и он прекрасно понимал причину такой жуткой пассивности. Снимать пушки без приказа вышестоящего командования штука страшная, расстрел за паникерство неминуемый. Тут сразу зададут вопрос – «а почему ты, сукин сын, оголил оборону пролива». И неважно, что тогда противник и не помышлял в него зайти, а в Рижском заливе находился «отряд легких сил» КБФ в составе десятка эсминцев и крейсера «Киров» под флагом контр-адмирала Дрозда. Не проявил полковник Герасимов должной решительности, тянул до конца с приказом, и дотянул - это не уберегло от трибунала. А ведь он ему тогда втолковывал, что если опоздать хоть на сутки, пока идут бои еще в Либаве, то потом придется подрывать пушки, которые настоятельно нужны на островах.

Хорошо, что боеприпасы двух 130 мм батарей успели в последний момент вывезти в Аренсбург, но потери все равно оказались страшные. К тому же 114-й стрелковый полк 67-й дивизии, что был развернут в Виндаве, приказ на эвакуацию морем на острова Моонзунда так и не получил. Красноармейцы полковника Муравьева вместе с пограничниками двинулись маршем на Ригу, пешком, с обозами, и просто физически не успели за два дня дойти до города – немцы вышли к Западной Двине на сутки раньше, отрезав от мостов. Также затянули с отходом бронепоезда и двух железнодорожных батарей – бронеплощадки пришлось подрывать. Вот так без всякой пользы погибли в окружении, которого можно было избежать, столь нужные войска, готовые сражаться. Знал бы тогда, что такое неминуемо произойдет, отдал письменный приказ от своего имени, все же формально Ирбенский сектор был в оперативном подчинении. Более того – вернул бы пришедшие на Эзель «морские охотники» капитан-лейтенанта Финочко обратно в Виндаву и Либаву, чтобы помочь вывезти морем на транспортах все, что только возможно. Даже торпедные катера отправил с ними...

- Да, знать, где упадешь, подстелил заранее соломку, - пробормотал генерал, встряхнув седой головой. Холода он не чувствовал – память услужливо предоставляла возможность взглянуть на прошлое, то самое, в котором он упустил массу возможностей. А ведь эти напрасно погибшие силы ему бы на Моонзунде очень пригодились, тогда на счету каждый штык был. Да и в Таллинне массу техники, боеприпасов и вооружения на складах и пристанях побросали, эвакуацию штаб КБФ провел в спешке, непродуманно, тысячи людей в панике метались по городу и пирсам, не успели погрузиться на транспорты и корабли. Немцы говорили о двенадцати тысячах пленных, которых захватили в сумятице в гаванях и на пристанях, и что самое скверное – если привирали, то на малость. Еще столько же моряков, красноармейцев и гражданских утонуло во время перехода на подорвавшихся судах и кораблях, а их было чуть ли не треть от числа вышедших на рейд Таллинна 28 августа. И в декабре при эвакуации Ханко погибло еще пять тысяч краснофлотцев и красноармейцев – но ни генералу Кабанову, ни самому Трибуцу это в вину не поставили. Страшная «цифирь» многим знакома, считать все моряки умеют, «складывать и вычитать», так сказать. Только помалкивают, сейчас задавать неуместные вопросы нельзя, крайне опасно.

Вот его самого, спустя год, начали «притягивать» за потери - мол, сдал фашистам гарнизон, не понимая, или не желая понимать, что сражение за Моонзунд беспрерывно шло полтора месяца, почти до конца октября, до последнего снаряда и патрона. Никакой паники у него в гарнизоне не было и в помине, кроме редких случаев, просто не хватило сил. И если бы к нему попали те самые бойцы и командиры, что стали по вине штаба КБФ пленными в Таллинне, и хотя бы половина того топлива и боеприпасов которые там побросали, не успев уничтожить, то немцы бы провозились с островами еще месяц, а то и дольше. Балтику в октябре и ноябре постоянно штормит, переправа на штурмботах через проливы занятие проблематичное, да еще под огнем береговой артиллерии. А если до декабря удалось бы дотянуть, то навигация прекращается, фашистам стало бы не до высадки на Моон – сам лед служит надежным заграждением на три-четыре недели, пока его толщина не станет достаточной, чтобы прошли пешком люди, и можно организовать в январе ледовую переправу для проезда автотранспорта. А там все, конец неизбежен, шансов удержаться никаких, ни одного – боеприпасы с топливом на исходе, продовольствие закончилось, море основательно замерзло…

- К чему вспоминать прошлое, я и так наделал столько ошибок, которые невозможно исправить. Но кто знал, что все так будет – думаю, даже в Москве не представляли размеров произошедшей катастрофы.

Елисеев осекся, хотя и бормотал себе под нос еле слышно. Да и трещавшие в «буржуйке» поленья заглушали этот шепот. На душе сплошная чернота и безысходность, по большому счету даже жить не хотелось. Тут мысли снова повернули к ожидаемому будущему, которое вот уже четыре дня накатывалось на него, подобно начавшемуся шторму, и генерал произнес сквозь зубы, с полной безнадежностью в голосе:

- Вряд ли меня расстреляют, но разжалуют точно, как других адмиралов – в «назидание», кхе-кхе. Опять службу с полковника начинать придется, если в камере до суда не подохну. Я ведь в восьмом году матросскую службу начал, старше меня на флоте только вице-адмирал Галлер, но так он из офицеров, барчук. К тому же я последний из Центробалта, отправят за «компанию» с прочими членами, за Дыбенко следом, вот потеха. Как ставленника Троцкого, о чем прекрасно помнят те, кто знает. А оно мне надо?

Вопрос завис в тишине – мысль, которая время от времени возвращалась, приковала все внимание генерала на деревянной кобуре маузера. Этот пистолет он носил при себе со времен гражданской войны, со штурма Кронштадта в двадцать первом году, когда командуя «Красной горкой» поразил снарядами мятежные форты и линкор «Севастополь». Заодно вспомнил, как оговорил себя три года тому назад, нещадно избиваемый в камере, проведя под следствием восемнадцать долгих месяцев, и выпущенный по ходатайству наркома флота Кузнецова в октябре 1939 года.

Пальцы сами по себе откинули крышку кобуры, вороненая сталь тускло сверкнула в мрачном свете, что шел от керосиновой лампы, оставляя на стенах и потолке зловещие черные тени. Алексей Борисович неожиданно для себя принял последнее в жизни решение, и в душе не было ни малейшей тени страха. Смерти генерал давно не боялся, как другие моряки, немногие, кто смог возвратиться живым с Моонзунда…

И это только начало минных постановок, которым враждующие стороны предавались с увлечением. Недаром Балтику что в первую мировую войну, что во вторую, называли "суп с клецками"...

- Что это было?! Как такое возможно?!!!

Голос сорвался чуть ли не на крик, Елисеев даже схватил себя за горло, чтобы не перепугать понапрасну штабных работников, урвавших для беспокойного сна пару часов в предрассветное летнее утро, как раз в «собачью вахту», когда спать больше всего хочется. Да и сам Алексей Борисович был на грани помешательства, еще не отдавая себе полный отчет в случившемся – пустить себе пулю в сердце 22 декабря 1942 года, ожидая неизбежного ареста, почувствовать на секунду страшный болевой спазм в груди, разумом уйдя в черноту, растворившись в ней целиком, принимая смерть.

И тут же словно вынырнул из чудовищного омута небытия – и первое, что сразу же бросилось в глаза, до боли знакомый рабочий стол в собственном кабинете, на командном пункте БОБР в Аренсбурге, до малейших царапин узнаваемый, с настольной лампой с обшарпанным плафоном и тускло светящейся лампочкой. В раскрытую форточку затемненного окна врывается солоноватый на привкус воздух Балтики, знакомый с детства. И теплый ветерок, по-настоящему летний, какой бывает на Моонзунде только в середине июля – узнаваемый, привычный до потрясения.

- Что это было? Я ведь сам себя застрелил…

Грудь надрывно болела, сердце истошно колотилось, стараясь проломить ребра, и Алексей Борисович машинально погладил левую сторону ладонью, потихоньку унимая спазм. Прошла целая минута – боль отошла, и сразу навалилась чудовищная слабость. Он дрожащими пальцами вытащил платок и вытер капли пота, которые обильно выступили на лице. Глаза уткнулись в перевернутый листок календаря, и Елисеев ошарашенно уставился на дату – 13 июля 1941 года. Моргнул, не в силах поверить, сглотнул – и вспомнил, что тогда он уснул за столом от немыслимой усталости, ведь двое суток провел на ногах, не сомкнув век, да и от сдавших нервов. Вернее, непроизвольно вырубился на десяток минут, и тут же очнулся.

Это не сон, такого просто быть не может! Я ведь прожил остаток жизни, будто киноленту просмотрел, и теперь ее возвратили обратно, пусть не к самому истоку, а чуть перемотав взад кадры. И как раз на начало войны, которая идет вот уже три недели. Все снова повторится, через шестнадцать месяцев я шмальну в себя из маузера, сидя у печки…

Генерал передернул плечами, поморщился - словно изморозь осыпала спину, настолько стало неприятно. А внутри неожиданно ощутил какой-то огненный шарик, размером с маленькое яблоко – он стал пульсировать и разрастаться. И страхов в душе не осталось – одна радость, пусть не ликующая, но весьма схожая с той, когда полтора года тому назад покинул тюремную камеру, и, выйдя на свежий воздух, еле удержался на ногах, буквально «опьянев» и одурев от возможности дышать полной грудью.

Ни хрена себе, многое в жизни видел, но чтоб такое?!