Читаем Баллады снова солгут онлайн бесплатно

Гости к лукарю Коупу наведывались редко. Покупатели тоже. И причин этому, поверьте, хватало.

Во-первых, все местные жители знали его как запойного пьяницу, и хорошее настроение посещало его очень редко, а в плохом он не щадил ни себя, ни других. Во-вторых, сразу за дверью его лавки стояло копье высотой в полтора человеческих роста, которое падало на каждого, кто осмелится переступить порог.

Но я считала, что хороший мастер стоит того, чтобы рискнуть собственным хребтом. Кто знает, может, Коуп таким образом отбирает достойнейших? Повод почувствовать себя чуточку лучше других, этим пренебрегать не следует.

Впрочем, возможно, копье просто падает достаточно громко, чтобы известить Коупа о посетителе — ржавый колокольчик с его глухотой уже не справляется.

Открыв дверь, я поморщилась от её адского скрипа. Моя нога коснулась порога. Было страшновато. Как-то раз это копье прорезало кожу сапога и оставило длинную и болезненную красную полосу на лодыжке…

Я с улыбкой вспомнила, как долго потом извинялся великан-оружейник, и решительно вступила в лавку.

Мгновенно, по уже выработанной привычке, я уловила скользящую на краю зрения тёмную линию и подалась вперёд. Несколькими мгновениями позже раздался оглушительный грохот тяжёлого копья, обрушившегося на трухлявящиеся половицы.

Когда непосредственная угроза миновала, я вернулась и потрогала носком приподнявшуюся доску под древком. От неё отлетела щепка.

Мне в спину пахнуло хмелем, и Коуп гостеприимно зарычал:

— Зверёныш!

— Тебе надо подлатать твоё логово, Коуп, — мрачно сказала я, ворочая носком щепку. — Оно скоро провалится под тяжестью твоего похмелья.

— Бро-о-ось, Белка, — прогудело уже над ухом.

Копье взмыло вверх и снова заняло место у косяка. Скрестив руки на груди, я обернулась и встретила клыкастую донельзя улыбку Коупа, который был примерно… ну, раза в полтора выше своего копья.

Собственно, это я и ещё пара-тройка крепких нутром ребят в Сандермау знали, что это у него улыбка. Остальных вид его клыков пугал не хуже, чем страшные сказки на Осеннюю Околицу.

Совершенно лысая голова, точно как в смешных представлениях, которыми развлекаются жители Юга Просвещённого. Разве что не блестит. Но в этом, по моему мнению, следовало винить исключительно серый свет, в котором бокалы из риесфеллского хрусталя — и те не бликуют. Косые грязно-карие буйные глаза, подёрнутые пивной дымкой. Гигантский рот, в который жареная курица помещалась целиком, и страшенные зубы, способные перемолоть этой самой курице все кости. Седая иглоподобная щетина до самых подглазных мешков. И все это выглядит маленьким в сравнении с исполинским телом оружейника. Крепкий мужик, особенно для своих сорока девяти зим.

И мне нравятся странные люди.

— Как чувствуешь, Коуп? — поинтересовалась я, стараясь стать чуточку повыше.

Коуп поднял свои руки, похожие на два кузнечных молота, и потряс ими в воздухе.

— Жизнь не опротивела, — сообщил он радостно.

— Я за стрелами.

Он уже возвращался за прилавок, от которого тяжёлая дверь вела в его мастерскую. У него тут все такое же нескладное, как и он сам. Ни за что не догадаешься, что он — мастер-лукарь Семихолмовья. Клинки он тоже куёт, но большей частью кинжалы да ножи охотничьи — кому здесь сдались мечи?

— За стрелами, зверёныш? Ну, ты вовремя. Я бы сказал, очень даже вовремя. Интересуют заговорённые или обычные?

— Я тебя умоляю, Коуп, зачем мне заговорённые — на оленей-то?

Оружейник лукаво покосился на меня.

— Тебя, значит, гробокопанием ещё не соблазнили?

— Много их развелось? — поинтересовалась я, беря с прилавка изящный стилет и пробуя лезвие пальцем. Здорово сделано, но не для местных. Не оценят…

— Как собак нерезаных, зверёныш, прямо не знаешь, куда деться. Приходят, оглядываясь так, словно вся Хаэйльская Инквизиция и Белый Вихрь Риддерсмарч лично висят у них на хвосте. Магию им подавай, видишь. Оттого и идут ко мне, что я узорчики больно похожие режу. Названиями сыплют — не хуже умников из Долины, веришь? Келбин счастлив, как ишак после случки: на его аа-ка-ди-мищскую… — Коуп воздел палец вверх, — натуру наконец-то есть спрос.

Келбином звали местного колдуна. Он всем говорил, что в долине магов Тунглид Рэтур не то, что обучался — родился. И врал действительно хорошо, настолько хорошо, что к нему попросту боялись наведываться за зельями и наговорами — вдруг разозлится да немочь нашлёт…

Я пожала плечами:

— Предпочитаю смотреть на это с другой стороны: пока они шатаются по эльфийским катакомбам, больше народу придёт ко мне — и больше эффинов принесёт, конечно.

Коуп раскатисто заржал. Отсмеявшись, он сказал:

— Честным контрабандистам становится куда легче, я понимаю.

— Заткнись, — сказала я благожелательно. — Будут мне стрелы, или я зря пришла?

— Все, не кипятись, Белка. Испытаешь товар-то?

— На ком, на тебе, может?

— Я не гожусь. О мою шкуру и не такие сломаться могут.

— В «Стерве» испытаю.

— Я не верну деньги.

— Да куда ты денешься-то, Коуп? Вернёшь, как только поймёшь, что я перестану приносить тебе эль, и в двери «Стервы» тебе придётся протискиваться самому.

Оружейник захохотал:

— Ты не можешь быть такой жестокосердной, лесная дева! Если развалину вроде меня перестать поливать живительным питьём, она очень быстро зарастёт вонючим мхом.

— И ей будет поделом. Гони уже стрелы.

— Нетерпеливая какая! Лучше смотри-ка, что покажу.

В первую очередь он показал мне свою широкую спину, которую тут же спрятал за жалостливо скрипнувшей дверью мастерской. На миг стало видно потухший горн. Затем она скрипнула ещё раз, и он бесцеремонно бухнул передо мной своё сокровище.

Если сначала я обозвала это «сокровищем» с немалой долей ехидства, то теперь, разглядывая, поняла, что зря. Вязь узоров, неуловимо похожих не то на плющ, не то на круги по воде. Дуга, схожая с разлётом лебединых крыльев. Я осторожно коснулась тонкой, как лютневая струна, тетивы.

— Коуп… — я была поражена и заворожена. — Сколько же ты убил на него времени?

— Ровнёхонько десять минут, зверёныш, — заверил меня оружейник, показывая клыки в своей самой милой улыбке. — Презабавный случай.

— Как это?

— А вот так. Помнишь, я тебе говорил про гробокопателей? Ну так вот, с луну тому назад заходит ко мне парнишка, щуплый такой, как щепка, даже кулак сильно сжать не в состоянии — и показывает мне это чудо. Ну я-то знаю, что почём, а вот он — видно — вряд ли…

— Значит, не твоё творение?

— О-о, брось. Я думаю, хуже оно от этого не стало?

— Не-е. Давай дальше.

— …и говорит он мне этаким голоском часовенного евнушка из хора: «Этот лук я принёс из-за Девяти Стражей — видите, эльфийский. Хочу за него девятьсот золотых эффинов».

— Прямо-таки из-за Девяти Стражей? — усомнилась я, смеясь.

— Ещё чего! У него наверняка и до предгорий добраться кишка тонка. Но лук действительно эльфийский, я вижу. Да мало ли на нашей земле эльфов-то полегло? В лес на пять лиг зайди — на каждом шагу могилы… а над их вещицами время не властно. Я, значит, спрашиваю: «Сколько-сколько?». Он аж побледнел, бедолага, и повторяет: «Девятьсот». А я все-таки делец. Засмеялся я… — на этой части я уже представила в красках все произошедшее и от души посочувствовала незадачливому гробокопателю, — и предложил ему пятьдесят эффинов. Тот затрясся, как осиновый лист, и отдал.

— Ты его нагрел монет этак на пятьсот, — проворчала я. Лук приковал мой взгляд намертво.

Коуп снисходительно ухмыльнулся.

— Поверь, дорогуша, ты и вполовину не представляешь настоящую цену этой вещицы. Я мог бы дать ему золота столько, сколько сам вешу, и ещё остался бы должен.

— И зачем ты её мне показываешь? — осведомилась я, прикинув. — Я что, эффины чеканю, по-твоему?

— Сойдёмся на ста, — ухмыляясь, сказал Коуп. — Или ста десяти. Бренчит небось в кармашках опосля Бигринова каравана?

Я подняла упавшую было челюсть и переспросила:

— Шутки шутишь?

— Могу ли я!

Я вытянула руку с луком, намереваясь положить его на прилавок. Расставаться с ним не хотелось, но замолченные долги вроде этих ничуть не лучше таких, которые у писца сургучом скрепляются. Коуп долго наблюдал за моими жалкими попытками и, в конце концов, сказал:

— Ему пятьсот красная цена, уж ты мне верь. Да и сама ведь оценила.

— Смешно, ага. На эти деньги можно избу построить.

— Вот именно. И кто у меня купит его задорого — в такой-то глуши? Да и ты мне столько эля перетаскала — можно считать, расплатилась. Или хочешь, чтобы хозяин за мной сам пришёл, уши гнилые роняя?

— Конечно, уж куда веселее выйдет, если он придёт за мной, — проворчала я.

— За тобой не придёт, — заверил меня Коуп. — Ну?

Пальцы сжимали лук и умоляюще вздрагивали.

— Да я за стрелами… В кармане всего десятка эффи медью, куда уж мне.

— Забирай! — рявкнул Коуп, выходя из себя. — Подумаешь, долг — СОТНЯ! Мне он почти даром достался!

— Эй, эй! — я заслонилась ладонью от его хмельного духа и вспомнила про Святошу, с которым рассчитаться будет куда легче. Стоило попытаться. Если у него что-то осталось, конечно.

Я пообещала, что скоро вернусь, и отправилась искать напарника. Когда я закрывала за собой дверь, в спину мне дышало злобно-покровительственное рычание оружейника.

Безлунными пасмурными ночами постоялый двор под названием «Луноликая Дева» — а среди постоянных посетителей «Бревноликая Стерва» — легче всего отыскивался по запаху, что шло на пользу всем. Сначала туда, держа носы по ветру, шествовали праздные мужчины, слегка путаясь в ногах. Затем тот же запах приводил в кабак их женщин, которые либо разделяли трапезу с возлюбленными, либо уволакивали их под родной кров. Печальные будни захолустья.

Святошу всё это заботило куда меньше, чем меня. Ему было без разницы, где сбросить сумки, лишь бы там кормили хоть чем-нибудь, причём неважно, чем.

Я толкнула дверь ногой. Вырвалась на свободу одуряющая смесь ароматов крепкого табака, пота и пойла. Гвалт стоял неописуемый, но посетители «Стервы» говорили не для того, чтобы быть услышанными. Большей частью они орали местные баллады о нелёгкой жизни контрабандистов, каждый свою. Кто-то даже придумывал слова на ходу. Захолустье пестрит дарованиями. Я зажмурилась, чтобы едкий дым не лишил меня зрения, и шагнула внутрь — так же осторожно, как и в лавку Коупа до этого.

Что поделать, переступать пороги здесь опасно.

Напарника я отыскала по блеску его любимой серьги в ухе, которую он не снимал никогда. Если бы не блик, который она поймала во время его игрищ с двумя разряженными в пух и прах воплощениями женственности, я бы вряд ли смогла рассмотреть его в этой цветастой куче-мале. Но я не могла винить его в такой тяге к прекрасному. Редкий мужчина способен перенести от четырёх до шести лун полного воздержания, и после этого не приставать ко всему, что движется, а Святоша не приставал даже ко мне, хотя за время нашего с ним знакомства случалось всякое.

Я выждала, пока он оторвётся от уха одной из своих пассий — подходить не хотелось — и помахала ему. Его бровь забавно вздёрнулась, и он, натянув на лицо развязную улыбку, которая не очень-то правдоподобно смотрелась и совсем ему не шла, извинился перед девушками и, поднявшись со скамьи, направился ко мне.

— И тебе привет, — оскалилась я, созерцая его недовольную мину.

— Чего тебе? — обречённо поинтересовался Святоша. — Не видишь, что я занят? Обязательно тебе нужно испортить веселье, Белка…

Я не выдержала и расхохоталась, настолько забавным казалось это выражение забитости в серьёзных серых глазах напарника. Меня он этим обмануть не мог: я слишком часто наблюдала, как он использует их выразительность в корыстных целях. Продажным женщинам он частенько не платил вовсе, хотя тут и его внешность неплохо помогала.

Светлоглазый и светлокожий, он сильно выделялся среди пепельноволосых северян растрёпанной огненной шевелюрой. Тяжеловесность и грузность, поголовно присущая местным удальцам, отсутствовала у него напрочь — двигался он хватко и точно, да и ростом по сравнению с ними не вышел. Его лицо, острое и по-лисьи хищное, тоже здорово отличалось от местных морд, будто вырубленных топором. Когда его жёсткая борода не бывала обкорнана в одном из его обычных приступов угрюмости, он носил её заплетённой в короткую косичку.

Странности в облике и нраве Святоши объяснялись его смешанным происхождением. Родился он в южном портовом городке. Для одной из тамошних «жриц любви» он стал тем, что в шутку называют «щедрыми чаевыми». Судя по всему, оставил их один моряк с севера, хотя никто не знал точно. Рос Святоша в борделе, где работала его мать. Он начал подавать напитки да драить полы, едва научившись ходить и говорить. Вспоминал он об этом без злости, но все же уплыл на север с пиратами, стоило только пробиться первым усам.

На память о счастливом детстве ему осталась глухота ко всем видам оскорблений, за исключением одного, ставшего его слабым местом. За всё, что хоть как-то походило на «Да я твою мать…» или «Ступай-ка в бордель и передай привет своей мамаше…», от него вполне можно было схлопотать кинжал меж рёбер.

Об этом ему пришлось мне рассказать, когда после одного такого случая мы крупно влипли — он от всей своей широкой души раскатал по стене пьяного чинушу из Раллезе. Он бы его и убил, если бы не я, ибо язык у несчастного оказался на редкость длинным.

Ноги мы тогда уносили весьма спешно — и потеряли благодаря этому весьма жирный маршрут. Объяснений я потребовала уже после, чтобы разобраться, удивлена я или злюсь. Первый на моей памяти случай, когда словами Святошу удалось пронять. Долго уговаривать его не пришлось.

Отчасти это объясняло и его прозвище — им его наградили товарищи по недолгой солдатской службе за необыкновенно галантное отношение к шлюхам.

— Смешно тебе, да? — осведомился Святоша, прекратив рисоваться.

— Очень, — заверила я его. — Не одолжишь сотню, а?

— Сколько? — изумлённо переспросил напарник.

— Брось меня разыгрывать, а? Одолжи, ну пожалуйста.

Светлый ус Святоши, который он смазал чем-то блестящим, чтобы залихватски подкрутить, задёргался и распрямился. Девушки, которых он перед этим оставил, косились на меня подозрительно и злобно.

— Зачем? — спросил Святоша строго.

— Я тебе покажу, — пообещала я. — Поверь, оно того стоит.

Святоша поглядел на меня, обречённо вздохнул.

— Погоди. Дай отлучиться ненадолго.

У нас тут с хранением денег настоящая беда. Большей частью обитатели Семихолмовья стараются их просадить поскорее оттого, что иначе их либо выбьют, либо украдут. Те из нас, кто пытается копить, имеют свои тайники, но известны они только хозяевам. Я не пыталась, а вот Святоша упорно откладывал часть из своей доли в кубышку.

Вернулся он довольно скоро — боялся, должно быть, что его спутниц успеют перехватить другие сладкоежки.

— Держи, дитя, — покровительственно сказал Святоша, протягивая мне кошелёк. — Купи куколку.