Читаем Баллада о драной душе онлайн бесплатно

Не люблю долгих предисловий. Когда-то в юности написал:

Я не верю предисловиям и цветистым словесам:

Стих, талантливо написанный, о себе расскажет сам.

С тех пор взгляды мои не изменились.

Но что – такое – талантливый стих?

Был у меня когда-то спор с одним неплохим поэтом. Он доказывал, что поэзия должна быть "философской", "отстранённой". Мол, брать читателя «на слезу», как Есенин, или «на горло», как Маяковский, – это неприлично, это даже дурновкусие. Я же стою на том, что поэт – значит, нутро навыворот. Поэзия должна быть искренней и исповедальной. На нерве, с напряжением в тысячу вольт, необязательно пафосная или кричащая, пусть даже лирическая, но энергия в ней всё равно чувствуется. Даже в "отвлечённо-философской" или иронической.

И ещё. Настоящий поэт должен отличаться своим особым языком, стилем. А в чём он, мой стиль? У меня много стихотворений совершенно разных и по размеру, и по энергетике, и по взгляду на мир, и ваабче, как говаривал Леонид Филатов. Но что-то общее должно же быть? Какая-то ниточка красная? Пожалуй, она есть. Наверное, я – мистический реалист-сказочник. У меня почти нет стихов, в которых бы не присутствовал сказочно-мистический элемент, хотя многие абсолютно реалистичны.

Другой мой знакомый поэт убеждён: поэзия обязана отражать реальную жизнь реалистическими средствами. Давайте-ка без образных «выкрутасов», «замороченных» сравнений и прочей шелухи. Для меня это неприемлемо. Моя реальность шире, богаче и ярче. И страшнее, и веселее, и темнее, и блистательнее. В ней перемешаны сны, фольклор, лица прошлого, литературные персонажи и Бог его знает что ещё. Однако стихи свои я считаю проявлением густого реализма.

Зачем я пишу, чего хочу добиться?

Того же, что мой любимый поэт Николай Гумилёв, который сказал о своих читателях, что они

Носят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

Большего трудно и желать. Но даётся такое счастье немногим. Буду ли в их числе я? Бог весть. У меня уже немало таких читателей. Но немало не значит много.

Вот, пожалуй, и всё. Остальное – в стихах. 

Господи, прости её, красивую –

за мужчин, что взглядами насилуют

и пускают слюни похотливые;

Господи, прости её, счастливую

и далёкую от наших дел греховных,

за убогих, жалких и психованных

наших женщин с лицами плаксивыми –

тоже бывших некогда красивыми,

но измятых жизнью проклятущею;

Господи, прости её, цветущую,

с влажным взглядом, бархатною кожею,

на земных красавиц непохожую,

за морщины, шрамы и оплывшие

щёки, о румянце позабывшие,

за кривых, горбатых и юродивых

и за всех, что выглядят навроде их,

за ожоги на душе и коже

ты прости ей, всемогущий Боже.

Господи, прости её, любимую:

бьёт она, как белку в глаз дробиною

лупит сибиряк – без сожаления;

перед нею грохнусь на колени я,

хлынут горлом горькие признания –

и скончаюсь, не придя в сознание.

А она, воздушная и нежная,

примет эту смерть, как неизбежное,

только хмыкнет: эк беднягу скорчило –

хорошо хоть, шкурка не попорчена;

томным взором под ноги уставится…

Господи! прости её, красавицу.

(1992)

Мёртв я, птица моя

Следуй же райским курсом.

В теле моём – трупный яд,

Пусть и с медовым вкусом.

В сердце мне не стучи

Клювом стальным и нежным.

Не родились врачи,

Что воскрешают нежить.

Мёртв я, птица моя.

Так пролетай же мимо.

Где-то в святых краях

Ждут тебя херувимы.

Душу свою не терзай,

Страсть наша в лету канет.

Просто мои глаза

Выклюй себе на память.

(9 января 2017)

Фемина, не дышите на свечу,

Не хлопайте глазами на поэта;

Послушайте сюда: я вас хочу…

Не торопитесь, я же не про это.

Я вас хочу спросить как на духу:

Кто я для вас, смешной и нелюдимый?

Как говорят французы – ху есть ху?

Не бойтесь, это – непереводимо.

Я к вам явился из волшебных снов,

Шикарный в меру сил, как Слава Зайцев,

Здоровый, как Порфирий Иванов,

Задолбанный судьбой, как сто китайцев.

И презирая кукольных Пьеро,

Привыкших сердцем тряпошным швыряться, –

Я настежь распахнул своё нутро

И предложил вам в нём поковыряться.

Я ненормален – есть такой грешок,

Не раз на этом пойман был с поличным.

Я знаю, что любить – нехорошо.

Скажу вам больше – даже неприлично.

И вас пугает мой нелепый вид,

Нелепые слова нелепой страсти…

Но кто же знал, что вас слегка стошнит,

Когда я распахну вам душу настежь?

Не склеилось у нас, и нечем крыть;

Мы с вами разной масти и покроя.

Позвольте трубку мира докурить,

И я топор любви навек зарою,

И грудь свою, как гроб, заколочу:

В нём так уютно, сумрачно и тухло…

Фемина, не дышите на свечу:

Она давным-давно уже потухла.

Всхлипнет жалостливо хатёнка,

Сжав гармошкой свои кв. мэ

Не меняй меня на котёнка:

Что ли, ты не в своём уме?!

Да, он ласковый, да, он рыжий,

Он породистый сукин кот.

Но постой же, поговори же –

Разве можно вот так легко?

Не пугай меня; что скрывает

Это каменное лицо?

Я же тоже тварь, я живая,

Мне же больно, в конце концов

Ставишь точку, финал романа?

Так сменяй меня на гюрзу!

Или лучше – на добермана

Я с тоски его загрызу.

(С 19 на 20 февраля 2010)

Как гепард, в пёстрых солнечных пятнах,

Чайник начал урчать невнятно –

Знает, хищник, соседи спят

Утро в кухне пахнет мылом и росою;

Неприкаянный, нечёсаный, босой я

Перекраиваю жизнь свою опять.

Как ты правильно замечала,

Нет во мне волевого начала:

Лишь бы день без проблем прожить

С идиотской улыбкой Швейка,

И амбиций ни на копейку –

Студень в джинсах, а не мужик.

Что поделаешь, дорогая:

Быт наш сирый оберегая,

Я не стану метать икру.

Что мне нужно? Всё под рукою:

Ты, мой кот, преферанс и трое

Одноквасников точка ру.

Выползает старуха Зоя –

Существо времён мезозоя,

Хлопнул дверью торчок Артём

Время дёргать без горя в келью –

Да как можно шустрей, покель я

Не был послан другим путём.

Кашель, шарканье, перебранки,

Золотой аромат Шри Ланки,

Звон серебряный утро льёт.

Распахни глаза, дорогая:

На подносе чай и рогалик,

А на блюдце – сердце моё.

(конец 1980-х – 5 декабря 2012)

Начну с листа, всё с чистого листа,

Во мне живёт такое множество историй…

Всё пустота, всё в мире пустота –

И лишь Любовь ещё чего-то стоит.

И вострубят, и трубы вострубят!

Неважно что, да хоть псалом в библейском вкусе.

Создам тебя, создам одну тебя –

Какою ты была на первом курсе.

И в черноту, и в чёрную дыру

Пусть канет прошлое, как пыльный хвост кометный.

Я всё сотру, клянусь, я всё сотру!

Подчищу так, что станет незаметно.

Да будет, Свет, весёлый звёздный свет!

Но ты прервёшь меня на этом самом месте:

"Нет; ты погиб, Поэт… погиб поэт,

Какой-то там невольник чьей-то чести".

(13 ноября 2012)

Хороший ты мужик, Андрей Егорыч… Но не орёл!

(Нонна Мордюкова, к/ф "Председатель")

Да, я – не Бог. К несчастью, я не Бог.

И даже не безбашенный Джеймс Бонд.

Ни подвига, ни чуда не случится.

Не в этот раз. Ты – не моё ребро.

И вместо Зорро выпало зеро,

Пустой билетик вытянула птица.

Всё кончено. С небес трубят отбой.

А ты всё жаждешь принца? Босх с тобой,

Не парься, опустись до управдома

И с ним свой век счастливо проживи,

Не упирайся, Бога не гневи.

В канун безумных, мрачных дней Содома

Нас ждут мороз, безлюдье и пурга…

Но вновь поют охотничьи рога,

И лают гончие, и ты в седле, Диана!

Натянут лук, и хищная стрела

Выцеливает вольного орла.

А старый сыч залечивает раны…

(31 января 2017)

О Слово бедное моё,

Зачем же рвёшься ты наружу?

Ты в сердце, словно в стену, бьёшь,

И мне всё хуже,

хуже,

хуже

Тебе, конечно, нипочём

Запреты, нормы и устои:

О как владеешь ты мечом –

Тем, что зовётся прямотою!

Тебе конечно, всё равно,

Что выше правды есть законы:

Как зло на чёрном кимоно

Сияют жёлтые драконы!

Слепой удар останови,

Останови, пока возможно:

Ты не расскажешь о любви,

Вложи свой меч обратно в ножны

И глотку мне не раздирай,

Когда молчать необходимо!

Умри – как верный самурай,

Не переживший господина

И снова ты со мной строга,

И снова день с надрывом прожит…

Мой ангел, ты мне дорога,

Но лето всё-таки – дороже.

Когда июнь отшелестел,

Когда июль настроил флейту,

Грешно пылать огнём страстей

По Цельсию и Фаренгейту.

Зачем, обидою дыша,

Глядишь ты мимо, не мигая?

Погода нынче хороша –

Бегом на речку, дорогая!

Я разрываю сеть интриг,

Истерик и игры на нервах:

Во-первых, лето. Во-вторых,

Вполне достаточно во-первых.

Ты, словно гость в чужом пиру –

Ну что ты злишься, объясни-ка?

Люби меня! Люби жару,

Люби черешню и клубнику,

Люби купаться по утрам

И косы расплетай тугие!

Не сочиняй кровавых драм.

… Их сочинят для нас другие.

Меня такое счастье обуяло!..

А впрочем, совершенно беспричинно:

Вот женщина лежит под одеялом,

Лежит и нежно смотрит на мужчину.

Швыряет листья осень золотая,

В квартире тишь, на улице безлюдно;

И женщина как будто не святая,

И он без нимба – то есть абсолютно,

Не то чтоб их судьба связала туго,

Не то чтоб их союз скрепил Всевышний,

А просто им – достаточно друг друга.

И всё, что за окном – уже излишне.

(Ноябрь 2000)

Кто меня с тобою повязал,

Нас двоих стянул тугим арканом?

У тебя зелёные глаза

И улыбка с ласковым оскалом.

У тебя петлистое ушко,

Волосы пылающего цвета;

И когда скисает молоко,

Знаю точно я – ты рядом где-то,

Ведьмочка, ведьмочка, ведьмочка…

Образок ношу я на груди,

Крест ерусалимский – на гайтане.

«Господи, спаси и отведи!» –

Осеняюсь я тремя перстами.

Но опять пахнуло костерком,

Но опять свилась петля тугая,

Но опять скисает молоко

Здравствуй! как леталось, дорогая?

Ведьмочка, ведьмочка, ведьмочка,

Ой, мама, ведьмочка, ведьмочка, ведьмочка…

(18 сентября 2006)

П.С. Припев с ведьмочкой принадлежит Андрею Широглазову, замечательному поэту и исполнителю песен. Он положил эти стихи на музыку.

Ich weiss nicht, was soll es bedeuten…

Heinrich Heine

Я не ведаю, что бы это значило…

Генрих Гейне

А женщины невесомо

скользят, порхают над городом,

воркуют своим особым

волнующим южным говором,

как будто сонные травы

в тревожных морских глубинах,

колышутся влево, вправо,

лелея себя, любимых,

себя, любимых, лелея,

а нас, наивных, дурманя –

воздушные лорелеи

заоблачных аламаний.

И мой чувствительный шнабель*

в плену аромата злого,

как глупый гаммельнский кнабе**

у дудочки крысолова,

и слепну днём, как сова, я,

вдыхая запах сиреневый –

а женщины уплывают

в четвёртое измерение.

Теряя точку опоры,

ныряю в пучины следом,

где все мои мутаборы***

становятся жалким бредом…

(5 декабря 2007)

*Шнабель, он же шнобель – нос (der Schnabel – клюв).

**Кнабе – мальчик.

***Мутабор – заветное слово, которое позволило калифу-аисту вернуть свой человеческий облик (Вильгельм Гауфф. "Калиф-аист").

Кто-то скажет, что эти примечания излишни. Хотелось бы верить, но – увы, увы… Уже и то смелость отчаянная, что я не пояснил значения Лорелеи и Аламании.

Раны затянуты, раны залечены,

раны зализаны…

Глупая женщина, глупая женщина –

значит, всё сызнова?

Не на беду ли , не на беду ли –

в прежние омуты?

Липа-медуния, липа-колдунья,

пахнешь по-злому ты.

Августом скрещены складки и трещины

в сети паучьи.

Снова обещано, снова обещано –

и не получено.

Слухи ли, толки ли осенью тонкими

лягут сединками.

Рюмки за рюмками, стопки за стопками,

льдинки за льдинками.

Счастье не лепится, ночь, гололедица,

зябнешь, затворница.

В небе медведица; бредится, бредится,

воется, воется:

Бледные пальцы, белые вальсы,

снежная конница…

Всё забывается, всё забывается.

Это – запомнится.

В качестве предисловия. 

Это стихотворение родилось во сне. Самое странное из стихотворений, которое я когда-либо написал. Самое мистическое из стихотворений, которое я написал. До сих пор задаю себе вопрос: а я ли его написал?

Наверное, автор

мне снятся нубийские девушки

узкобёдрые тёмные

словно выточенные из чёрного дерева

и отшлифованные до скользкого блеска

нагие в золотых змееподобных браслетах

нубийские девушки во тьме

карабкаются вверх по сетке-рабице

которая служит высокой стеною

а за стеною нет ничего кроме пустоты

мне снятся нубийские девушки

их острые влажные соски

похожие на маленькие коричневые шишечки