Читаем Балерина онлайн бесплатно
***
Брюнетка? Нет. Скорее темная шатенка с черными глазами. Она единственная, чьи фотографии еще можно найти. Остальные лица, если не считать маленького Пьера, стерлись во времени. Впрочем, это было время, когда фотографировали куда меньше, чем сегодня.
И все же некоторые детали сохранились довольно четко. Надо бы составить их список. Но будет очень трудно следовать хронологии. Время, размывшее лица, стирает и ориентиры. Осталось только несколько кусочков пазла, разрозненных навсегда.
Однажды ноябрьским или декабрьским вечером я пришел за мальчиком по имени Пьер в многоэтажный дом на северо-западе Парижа, чтобы отвести его домой. Название улицы я забыл. Помню массивную дверь подъезда и лифт с застекленными створками, такой медленный и бесшумный, что вы все время спрашивали себя, не остановится ли он между этажами. В большой комнате, должно быть, гостиной, толпился десяток детей. На низком столике остатки угощения, здесь праздновали день рождения. Элегантная женщина, открывшая мне дверь, провела меня в дальний угол, где Пьер играл в карты с белокурым малышом, которого женщина называла «Ронни».
«Твоему другу пора уходить, Ронни… Ты должен попрощаться с ним, Ронни…»
И мы вдвоем оказались на лестничной площадке.
На улице было темно. Я взял его за руку. Да, все дети в квартире были его одноклассниками из школы Дитерлен, в том же квартале, откуда я иногда забирал его в конце дня. Ронни, белокурый малыш, с которым он играл в карты, был его лучшим другом, это его день рождения праздновали в тот вечер. Приближались рождественские каникулы, и он надеялся, что по этому случаю его вместе с Ронни возьмут в кино.
Вот так мгновение прошлого запечатлелось в памяти подобно искре света с далекой звезды, которую считают давно погасшей. Пьер. День рождения. Ронни. Конечно, он пойдет в кино в рождественские каникулы. Я даже предложил сам отвести его, если его матери будет некогда. Шагая рядом в тот вечер, мы почти все время молчали, но путь был гораздо короче, чем тот, что мы проделывали иногда в конце дня из школы Дитерлен.
Мы вошли за ограду квартала кирпичных домов на площади Порт-де-Шамперре. Поднялись по бетонной лестнице на третий этаж. Овин открыл нам дверь, как будто ждал нас. Квартира была совсем не похожа на ту, из которой мы пришли. Четыре комнаты вдоль коридора. Слева от прихожей кухня и душ. Окна выходили во двор.
«Балерина не придет сегодня вечером, - сказал мне Овин. – Она репетирует «Поезд Роз»…»
Балерина была мать Пьера. Так мы ее звали. А «Поезд Роз» - балет, в котором она часто танцевала.
Пьер сидел в кожаном кресле и читал книжку с картинками.
«Я пойду куплю что-нибудь к ужину», - сказал Овин.
Если мне покажут сегодня две антропометрические фотографии его лица – анфас и в профиль, - будет ли у меня шанс его узнать?
Он был среднего роста. Черные вьющиеся волосы. Светлые глаза. Насколько я понял, они с балериной знали друг друга с детства.
Мы были в первой комнате после кухни, той, что служила гостиной и где собирались время от времени друзья балерины, рассаживаясь на большом диване и в кожаном кресле, в котором в тот вечер сидел Пьер. Следующая комната, выходившая в коридор, была спальней балерины, а ее сын Пьер занимал самую дальнюю.
Но я не помню точно, какого цвета были стены. По-моему, довольно темного оттенка, и сегодня мне кажется, что эту квартиру я никогда не видел при свете дня. Приглушенный свет, как будто лампочкам в лампах и люстре гостиной не хватало тока. Овин надел свое неизменное пальто из ломаной саржи. Хлопнула за ним дверь. Стены были, должно быть, довольно тонкими, потому что слышались шаги и голоса с лестницы.
Пьер все еще читал свою книжку с картинками, раскрытую на коленях. Я прошел по коридору и вошел в спальню балерины. В котором часу она вернется? Наверно, поздно ночью. Если Овин должен уйти после ужина, то мне придется сидеть с Пьером и, возможно, отвести его завтра утром в школу Дитерлен. Не было нужды зажигать лампу в этой комнате. Ее достаточно хорошо освещали окна дома напротив. Я так часто смотрел на эти окна, что уже узнавал движущиеся за стеклом силуэты.
Вернувшись в гостиную, я увидел, что книжка Пьера упала на пол. Он уснул, уткнувшись лбом в подлокотник кресла.
***
Вот уже несколько дней возвращаются ко мне картины из очень далекого периода моей жизни. До сих пор они были покрыты слоем льда. И все же у меня порой возникало смутное предчувствие, что это ненадолго. Неизбежно рано или поздно лед растает, и эти картины всплывут, как всплывают на поверхность Сены утопленники. Но почему это случилось сегодня, в городе, который до такой степени изменился, что не вызывал у меня больше никаких воспоминаний? Чужой город. Он похож на большой парк аттракционов или на зону «дьюти-фри» в аэропорту. Много людей на улицах, я никогда не видел столько раньше. Прохожие шли группами по десятку человек, таща за собой чемоданы на колесиках, а большинство с рюкзаками за спиной. Откуда взялись эти сотни тысяч туристов, и не одни ли они сегодня населяли улицы Парижа? Я ждал у светофора, чтобы пересечь бульвар Распай, а на тротуаре напротив стоял мужчина. Я сразу узнал Верзини. И мне вдруг стало не по себе от встречи с человеком, которого я считал давно умершим.
Возможно, это был дурной сон. Или я обознался. Однако я узнавал массу волос, все таких же густых, только уже не черных, а белых, как снег, и тяжелые черты лица.
Я ждал, он пересек бульвар. Когда он поравнялся со мной на краю тротуара, я повернулся к нему.
«Вы ведь Серж Верзини?»
Он взглянул на меня, это был тот же взгляд, что когда-то, одновременно пронизывающий и жесткий.
«Нет. Вы ошиблись».
Все тот же басовитый голос, показавшийся мне немного хриплым.
Он стоял неподвижно, глядя на меня.
«Правда? Мы знакомы?»
Я не знал, что ему ответить. Надо было назвать ему имена и упомянуть точный год. Но все спуталось у меня в голове. Мне хотелось повернуться и уйти, но я все же сказал ему:
«Да, мы с вами встречались в ночи времен».
Он нахмурился, и взгляд его стал еще жестче.
«Что это значит – в ночи времен?»
Почему-то он сразу занял оборонительную позицию.
«Извините меня… я думал, что вы Серж Верзини».
Я произнес это равнодушным тоном и даже пожал плечами.
Он как будто задумался на несколько секунд. Потом:
«Хотите, мы с вами выпьем вон там?»
И показал на кафе на углу бульвара и улицы Шерш-Миди.
*
Мы сели за столик друг напротив друга, одни в зале, что меня удивило. С некоторых пор кафе и рестораны в Париже переполнены. Перед большинством из них даже выстраивались очереди.
Между нами повисло молчание. Он выглядел смущенным. Мне, вероятно, следовало заговорить первым.
«Вы все еще занимаетесь Кабаре Магии?»
Это был ресторан, где давали по субботам «ужин-спектакль». Следовали друг за другом странные номера, сыгранные в быстром ритме не менее странными исполнителями. Но мы чаще приходили туда на неделе, когда собирались только свои. Это заведение находилось на маленькой улочке, недалеко от Порт-де-Шамперре, где жили балерина и Пьер. Но все это такое далекое прошлое…
Его губы дрогнули в улыбке. И взгляд смягчился. Мне даже кажется, что он смотрел на меня теперь с некоторым сочувствием.
«Кабаре Магии? Нет, мне это ничего не говорит. Но я был знаком в ночи времен, как вы выразились, с неким Сержем Верзини. Может быть, вы встречали меня с ним и перепутали нас».
Нам подали два гренадина. Он отпил большой глоток и медленно поставил стакан на стол.
«Я едва помню этого Верзини. Только имя».
Я всматривался в его лицо. Оно казалось мне менее грубым, чем в то время, когда я знал его. Щеки ввалились, нос стал тоньше, глаза показались мне меньше и глубже сидели в глазницах, лоб был выше под белыми волосами.
«Извините меня, - сказал он, - я вас совершенно не помню.
- Тогда вы, может быть, помните ту, кого мы звали балериной, и ее сына, маленького Пьера?
- Нет, не помню».
Мне показалось, что он уклоняется от вопросов. Я хотел назвать ему еще имена и потеснить его оборону, но ведь прошло почти полвека, и этого было достаточно, чтобы все забыть.
За стеклом проходили группы туристов, ставшие привычными за несколько месяцев, с рюкзаками и чемоданами на колесиках. Большинство были в шортах, футболках и полотняных кепках с козырьком. Никто из них не зашел в кафе, где сидели мы, как будто оно еще принадлежало другому времени, предохранявшему его от этой толпы. По обеим сторонам бульвара они все шли стройными рядами к станции метро «Севр-Бабилон».
Он положил левую руку плашмя на стол, и я заметил на указательном пальце перстень, на печатке которого были выгравированы инициалы СВ, точно такой же носил Верзини, когда я его знал.
Я не выдержал и сказал, указав на перстень:
«Все те же инициалы?
- Решительно, от вас ничего не скроешь».
Он пожал плечами. Потом достал из внутреннего кармана пиджака блокнотик в кожаной обложке и вырвал страницу. Написал на ней что-то вставленным в блокнотик автоматическим карандашом.
«Если хотите со мной увидеться, вот мой адрес, номер мобильного, а также стационарного телефона».
Он протянул мне листок, на котором было написано:
«Звоните лучше на стационарный».
На улице нас сразу затолкали туристы. Они шли плотными группами, перегораживая дорогу.
«Может быть, мы когда-нибудь продолжим наш разговор, - сказал он. – Все это так далеко… Но я все-таки постараюсь вспомнить…»
Он успел помахать мне рукой, но его уже затянуло в толпу, и он затерялся в этом войске, своим беспорядочным бегством заполонившем бульвар.
***
Порою в снах приходит свет того времени, каким он был в иные определенные моменты дня.
Балерина приезжала рано утром, в семь сорок пять, на Северный вокзал. Потом метро до площади Клиши. Здание студии Вакер было ветхим. На первом этаже десяток подержанных пианино стояли в беспорядке, как на складе. Наверху что-то вроде буфета с баром и танцевальная студия. Она брала уроки у Бориса Князева1, русского, которого считали одним из лучших преподавателей… Занималась она вместе с танцовщиками всех мастей: из Оперы и из мюзик-холла, были там Жан-Пьер Боннефу, Марпесса Доун2… и другие, чьи имена я забыл.
Когда занятия были днем, она уходила около семи вечера. Почему студия Вакер ассоциируется у меня с осенними месяцами и самым началом зимы, ранним утром, когда еще темно, и под вечер, когда уже смеркается?
В эти часы было такое чувство, будто вы растворились в городе. Вы шли и были лишь пылинкой в уличной пыли. Вскоре ей стало не нужно садиться в вечерний поезд на Северном вокзале и возвращаться в дальний пригород. Комната, которую она сняла на улице Кусту, была совсем рядом со студией Вакер. Достаточно пройти вдоль фасада лицея Жюль-Ферри и дальше по бульвару до площади Бланш. Даже в начале зимы в воздухе веяло каким-то теплом. А когда холодало, огни бульвара были еще ярче и дружелюбнее. На центральной насыпи перед самым Рождеством устанавливали ярмарочные шатры. И еще балетные термины вспоминаются мне, хотя сегодня я не знаю их точного смысла. Диагональ. Вариация. Дебуле. Партерный экзерсис. Я и сейчас иногда повторяю их про себя или шепотом. Надо еще научиться «ломать локоть», чтобы создать впечатление хрупкости. Да, ломать локоть. Танец, говорил Князев, это дисциплина, позволяющая вам выжить. Однажды вечером он сидел с ней в баре студии Вакер, в полумраке. Они были одни, уроки давно закончились. Он объяснял ей, что эта дисциплина по-настоящему наполняет жизнь смыслом и не дает сорваться. Он сам… Ее удивили его признания, обычно он был так сдержан и по-военному строг. Знаешь ли ты, почему русские блистали в этой дисциплине больше других? Потому что многим из них приходилось бороться с внутренним хаосом, с душевной смутой и нападавшей время от времени хандрой. И он смеялся, потому что она слушала его, раскрыв рот. «Ты моя любимая ученица, и не надо бояться страдать и кровоточить в пуантах. Понимаешь?» Впервые он по-настоящему говорил с ней. На уроках она так мало верила в себя, что ей и в голову не могло прийти, что он обратит на нее особое внимание. И правда, она часто занималась с балеринами и танцовщиками старше и опытнее ее. А в этот вечер он сказал ей, что она его «любимая ученица». И даже добавил, имея в виду одну из своих бывших учениц: «Если будешь продолжать в том же духе, станешь так же хороша, как Шовире3…»
Они расстались у выхода из студии Вакер, и она стояла неподвижно, провожая его взглядом, пока он не скрылся в конце бульвара Батиньоль, в своей старой куртке на меху и надвинутом до бровей берете. Она видела его со спины, и ей казалось, что Князев невесом и ноги его едва касаются земли. Вот это и есть танец, говорил он обычно своим ученикам. Столько труда, чтобы создать иллюзию, будто взлетаешь без усилий на несколько метров над землей. Она шла под деревьями по насыпи и чувствовала сильное возбуждение, повторяя про себя слова, которые он ей сказал: «Ты моя любимая ученица». Поднимаясь в свою комнату, она даже не чувствовала под собой ступенек лестницы.
***
Я так никогда и не узнал, каким образом она познакомилась с Овином. Она говорила мне, что это друг детства, с того времени, когда она жила в Сен-Ле-ла-Форе. В первый раз я увидел Овина в тот вечер, когда мы втроем встречали маленького Пьера на Аустерлицком вокзале.
До тех пор я не знал, что у нее есть сын. Мы пришли заранее, почти за полчаса. Пьер ехал один, и она боялась, что он потеряется. Мы сели на скамейку в зале ожидания, поближе к пути, на который прибывал поезд.
Она мало что объяснила мне насчет своего сына. Пьеру было семь лет, и она оставила его своим родителям. Ничего не было сказано об отце ребенка. Овин наверняка знал больше.
Когда поезд въехал на вокзал, мы уже стояли у выхода на перрон. Она с тревогой всматривалась в поток пассажиров, не различая Пьера среди всех этих людей, тесно прижатых друг к другу. Через некоторое время поток иссяк, оставались только отдельные пассажиры. Мы пошли по перрону в обратную сторону. Овин первым увидел, как он выходит из хвостового вагона, как будто до сих пор он боялся потеряться в толпе.
