Читаем Бахчанов онлайн бесплатно
В тот осенний вечер Александр Третий, зевая, просматривал бумаги, присланные ему на доклад из Петербурга. Среди них царю попалось одно прошение. Некая Чайнина просила помиловать ее осужденного сына-революционера.
Глубокое убеждение в правоте своих взглядов породило в ее сыне бесстрашие и твердость духа. Он считал недостойным просить пощады или снисхождения у того, с кем боролся во имя блага народа.
Но мать в безысходном своем отчаянии помнила только одно: приговор окончательный, до казни остались считанные часы.
Как утопающий хватается за соломинку, мать взывала к милосердию царя. Она умоляла сохранить жизнь сына.
Пухлая рука самодержца потянулась к перу и аккуратно вывела:
«
Остальные бумаги он не стал смотреть. Мысли его вернулись в дворцовую бильярдную, где еще с полудня оставалась недоигранной партия с министром двора графом Воронцовым-Дашковым. И царь решил возобновить игру.
Но едва он оставил кресло, — распахнулась половина окна и взметнулась штора.
Александр вскрикнул.
Когда подоспели родственники и приближенные, он сидел, не сводя помертвевшего взора с черного провала окна, за которым шумел глухой гатчинский парк. Потом, как бы опомнившись, торопливо перечеркнул свою резолюцию на прошении Чайниной.
Полагая, что царю дурно, один из пришедших вызвал лейб-медика.
Ни для кого не было новостью, что императору-алкоголику с каждым днем становится все хуже и он уже не так часто, как раньше, играет на своём излюбленном тромбоне.
Этого курносого, бородатого силача, когда-то без труда гнувшего медные пятаки, неумолимо подтачивал недуг.
Тяжело ступая отечными ногами, обутыми в туфли с вышитыми на них изображениями двуглавых византийских орлов, он бродил по угрюмым покоям огромного загородного дворца.
Сюда царь в панике бежал из ненавистной ему столицы еще двенадцать лет тому назад, вскоре после гибели своего предшественника. И с тех пор неистребимый страх перед народом не переставал преследовать императора.
Сейчас ему казалось, что он едва избежал страшной опасности.
Молча жались к дверям придворные и в беспокойстве смотрели на своего повелителя. Знали, как скор он на яростный беспричинный гнев. Один лишь камердинер в белых чулках и красном фраке осмелился сказать:
— Ваше величество! Это не покушение. Это ветер. Рама была только чуть прикрыта.
— Рама? — с мрачным удивлением спросил Александр.
— Так точно, ваше величество… Простая случайность.
Самодержец обвел всех недоверчивым взглядом и нахмурился.
Что ж, если этот случай ничего общего не имеет ни с покушением, ни со знамением небесным, как он думал первоначально, то остается лишь выйти из смешного положения.
Камердинер закрыл окно. В тишине только тикали на камине старинные бронзовые часы, да слышно было как кто-то поднимается по винтовой лестнице.
Тяжело дыша, появился тучный, взлохмаченный старик в раззолоченном мундире придворного лейб-медика.
— К вашим услугам, государь. Спешил как мог.
В мутных глазах Александра, уже овладевшего собой, мелькнуло выражение злой насмешки:
— К счастью для империи, мне нужен не врачеватель, а всего-навсего дельный лакей.
И махнул рукой.
Все вышли, за исключением царского наследника.
На его бесцветном лице с выпукло-оловянными глазами было написано тупое безразличие.
Он сел в кресло и сказал:
— А я только что из столицы.
— Что же там?
Романов-младший пожал плечами:
— Особенного ничего. Стоит мерзкая погода. В либеральных кругах обычная болтовня, бессмысленные иллюзии. Воображают, что ходатайство какой-то сумасшедшей старухи за ее сына двором будет удовлетворено. Связывают, идиоты, всё это с каким-то поворотом внутренней политики…
Романов-старший встал:
— Поворот? Они хотят увидеть тень страха в моих глазах?
Он нетерпеливо побарабанил пальцами по столу, кинул угрожающий взгляд на плотно закрытое окно и наклонился над прошением Чайниной. Еще секунда-другая — и поверх перечеркнутого снова размашисто надписал:
«
Затем, прижимая тяжелое пресс-папье к бумаге, добавил:
— Так было, так будет. Еще не родился на свете тот, кто дерзнул бы безнаказанно поколебать порядки нашей империи, веками установленные!
Поднявшись по лестнице одного из домов, он остановился на площадке и позвонил в висячий звонок. Дверь открыла широколицая женщина.
— Здравствуйте, — чуть картавя сказал человек. — У вас, мне говорили, сдается комната.
— Да, пожалуйста.
В маленьком коридоре незнакомец снял калоши и прошел за женщиной в невзрачную, с двумя окнами комнату.
Железная кровать, простой столик и прадедовский комод — вот все, что составляло меблировку этого помещения.
Наниматель подошел к окну, выглянул во двор, как бы невзначай стукнул в стену и еще раз скользнул быстрым и острым взглядом по углам комнаты:
— Отлично. Все хорошо. Мне нравится.
Довольная такой оценкой, хозяйка спросила:
— А вы одинокий?
— Совершенно.
— Вам понадобится самовар?
— Гм… Если вас не затруднит.
— О, мне совсем не трудно, — ответила хозяйка, украдкой разглядывая будущего своего жильца. Он был молод, хотя большая, с красивым лбом, голова его уже лысела. Он носил рыжевато-русую бородку, а глаза его светились умом и жизнерадостностью. Его наружность несколько смутила хозяйку. Она раздумывала: если это студент, то, вероятно, будет шум, веселые сборища; для нее же имеют значение тишина и спокойствие.
Он точно угадал ход ее мыслей:
— Человек я тихий и по роду своих занятий помощника присяжного поверенного нуждаюсь в спокойной квартире. Надеюсь, у вас не очень шумно?
— Что вы, что вы!
Она тотчас же назвала цену за комнату, и даже ниже той, о которой только что думала.
С задатком все было улажено в одну минуту, и новый жилец немедленно получил ключ от квартиры.
Оставался последний вопрос: о прописке, но хозяйке даже не пришлось его задавать, — новый жилец предупредил ее.
— Вам, конечно, нужен мой паспорт, — сказал он, сунув руку в боковой карман пиджака.
Хозяйка участливо вздохнула:
— С пропиской такие строгости…
— Знаю, знаю. Вот, пожалуйста.
А в прихожей, нащупывая ногой калоши, сказал:
— Переберусь к вам если не завтра, то послезавтра наверняка.
— Милости просим. Когда вам будет угодно.
Новый жилец надел шляпу и, попрощавшись, вышел.
Хозяйка же, пройдя к себе в комнату, с удовлетворением объявила мужу:
— Ну, наконец-то сдала комнату.
— Кому же? — равнодушно спросил он, разворачивая газету.
— Одному адвокату, Ульянову.
Вторую неделю Алеша Бахчанов выстаивал по нескольку часов в день у ворот металлического завода. Работы! Этим желанием были пронизаны все его мысли.
С рассветом он являлся сюда и всегда находил огромную толпу безработных. В заплатанных пиджачках, в деревенских армячишках зябли понурые люди, терпеливо ожидая, когда покажется мастер, чтобы отобрать на работу двух-трех человек.
Алеша с завистью смотрел на пыльные окна цехов. Там, в отблесках таинственного огня, мелькали черные, словно обугленные, человеческие фигуры. Это было похоже на ад, где, по рассказам покойной матери, черти поджаривают грешников. Но это была работа, она давала хлеб…
После неудачных попыток он решил явиться сюда в последний раз. Ночью почти не смыкал глаз, боясь проспать. И как только во дворе пропел петух, выскочил из каморки.
Сырая петербургская мгла окутывала Шлиссельбургский тракт. Один за другим слепли керосиновые фонари. Над заставой поднимался протяжный разноголосый стон заводских гудков. Из переулков и безглазых тупиков тянулись вереницы рабочих. Черные пасти мастерских проглатывали их.
Шлепая опорками по грязи, Алеша пришел к знакомым воротам. Здесь уже стояли безработные. Хмурое, низкое небо кропило их мелким, как изморось, дождем, и они жались к забору, но не уходили. Иные курили, тихо беседуя между собою. Алеша молчал. Мыслями он уносился в лучшее свое прошлое: в родной дом, в знакомые классы начальной школы, в пору беспечных игр и надежд.
Как ни худа и ни бедна была отчая хижина, — милы воспоминания о ней. И хоть редко в ней бывало тепло, но что значит холод там, где сердце согревалось горячей материнской лаской и бесконечной добротой отца!
Мать умерла, когда Алеше исполнилось двенадцать лет; в то время отец еще работал на прядильной фабрике. Потрясенный горем, мальчик не пал духом.
Приходя домой из школы, он успевал справляться по хозяйству: прибирал в хибарке, стирал, готовил и носил отцу на фабрику скудный обед — несколько холодных картофелин с постным маслом.
Здесь, в красильной, среди монотонного шума и едких паров, отец казался могущественным кудесником, заставляющим вертеться и подскакивать все эти круглые и угловатые части машин. Но время от времени он сгибался от приступов судорожного кашля, и тогда Алеша с тревогой глядел на него. Взяв узелок с едой, отец забирался в угол, на кучу сырых мотков пряжи, и, закусывая, нередко говорил:
— Подрастешь, ищи работу в лучших местах. На текстильной — могила!
Вечерами они молча сидели за некрашеным столом у семилинейной лампы. Отец, беззвучно шевеля губами, читал какую-нибудь затрепанную книжонку, сын готовил уроки или лепил из глины фигурки людей и животных, удивляя отца своей изобретательностью.
Лепка была любимым занятием Алеши. Он мечтал научиться делать такие же красивые статуи, какие встречал на картинках или на фасадах богатых домов.
Отец, вздохнув, отрывался от книжки и, теребя рыжеватые усы, смотрел на сына с усталой и немного виноватой улыбкой.
— Да, Леша, интересно пишут люди. Но когда читать-то? Вот уж двенадцать, а в пять надо быть на ногах. За день так вымотает — и себя не помнишь. Одним словом, не жизнь, а жестянка!
Они гасили свет и ложились спать. Бахчанов-старший долго кашлял и ворочался…
Учитель начальной школы Лука Терентьевич был доволен своим учеником и пророчил ему хорошее будущее. Алеша испытывал истинное удовольствие, слушая рассказы о великих путешественниках, о героях русского народа, о родной природе.
Особенными событиями в школе являлись дни, когда учитель приходил с «волшебным» фонарем. Туманные картины были диковинкой для ребят. Они с захватывающим вниманием впивались в бледно-молочный экран, на котором возникали чудесные видения.
Когда Лука Терентьевич организовал хоровой кружок, Алеша стал его участником. С первого же сбора школьники начали разучивать известную песню на стихи Языкова «Пловец».
Бывало, запоют — стены дрожат от задорных ребячьих голосов, и среди них выделяется сильный голос юного Бахчанова.
Однажды, когда они пели:
в класс неслышно вошел инспектор училища и замер на пороге. Лука Терентьевич поклонился, но, не прерывая песни, продолжал дирижировать хором. Еще громче пел Алеша, стараясь блеснуть перед важным чиновником:
Угристое длинное лицо инспектора все более темнело, а глаза его вдруг приняли злое и удивленное выражение.
Лука Терентьевич нерешительно опустил руку, но этот знак нисколько не смутил хористов. Алеша с новой силой подхватил куплет:
Ребята находились в запале чувств, вызванных необыкновенным и радостным подъемом духа, и Лука Терентьевич не решился прервать песню. Он только перестал дирижировать и, улыбаясь, смотрел на любимых им ребят. И песня вернула себе прежнюю силу. Хор, не сбиваясь, даже без дирижера держал верный такт и тон. Тогда инспектор топнул ногой и разом оборвал песню.
В наступившей тишине все думали, что раздастся обычное приветствие, но вместо этого послышались слова, произнесенные каким-то зловещим, ничего доброго не предвещающим тоном:
— Господин учитель, прошу вас пройти со мной в учительскую.
Лука Терентьевич тотчас же последовал за скрывшейся в дверях спиной инспектора.
Минут через пятнадцать учитель вернулся. Лицо его было красно от возбуждения, он был расстроен и разрешил ребятам разойтись по домам.
На следующий день его в школе не оказалось. Уроки вела новая учительница; на все вопросы о судьбе Луки Терентьевича она отвечала, что он захворал…
Мальчик страдал оттого, что скрывают правду.
Ложь и несправедливость были ему противны. Верилось, что всего этого нет там, за таинственной «далью непогоды». И как хотелось отвязать лодку и уплыть далеко-далеко от этих жалких лачуг, отвратительных кабаков, скучных казенных домов и тонущих в грязи бараков!
Он часто уходил с ровесниками на прибрежный пустырь и подолгу смотрел на Неву. Река не только манила, но и умиротворяла. Стального цвета вода текла спокойно и мощно. Неторопливо проплывали черные пыхтящие буксиры, таща за собой похожие на лохани огромные баржи с дровами или плоты из свежих сосновых бревен. Он любил родную реку, то хмуро поблескивающую под бледными лучами северного солнца, то чуть овеянную горьковатым дымком работяг-буксиров, то полную битым хрустящим льдом, когда
Во все времена года она была ему по душе: висело ли над ее свинцовыми волнами низкое пасмурное небо или бодрствовала над ними белая ночь, падали ли в ее темные воды хлопья снега или же она была затерта караванами ладожского льда, — она никогда не казалась скучной.
Юного Бахчанова с ней связывали самые памятные дни его детства. Как бывало славно догонять на гнилой лодчонке плывущие «ничейные» поленья!
А какое удовольствие (хотя и не частое) нестись на коньках по обледенелой глади в облаке взвихренной снежной пыли!
Захватывающе жуткими казались ему те осенние вечера, когда под неукротимыми порывами сильного ветра поднималась невская вода и плескалась чуть ли не вровень с набережными. Можно было ждать, что она вот-вот хлынет на мостовую и ворвется черными ручьями в подвальные жилища. В такие часы Алеша не спал. Его живое воображение рисовало сцену спасения тонущих детей, и, конечно, одним из спасителей являлся он сам, бесстрашно шагающий вдоль взбаламученной реки.
Но обычно все кончалось проще: ветер стихал, вода спадала, и продрогший «моряк» возвращался домой, получая нагоняй от встревоженной матери.
Однажды он, к своему удивлению и несказанной радости, встретил Луку Терентьевича. Бывший учитель сидел на бревне и удил рыбу. Тут же, возле опрокинутой соломенной шляпы, стояла железная банка из-под конфет, и в ней разевали рты окуньки.
Алеша подбежал к Луке Терентьевичу. Тот поглядел на него поверх своих очков, узнал и улыбнулся:
— А, друг мой Бахчанов, и ты тут?
