Читаем Бабушки онлайн бесплатно

Внутридворовая детская площадка. Горки, песочницы, качели. Карусельки, которые дети постарше раскручивают до опасных скоростей. Домики… их любят обживать местные алкаши, но родительская общественность в последнее время с успехом их гоняет.

Детишки на площадке обитают разновозрастные. Младшие — годовалые карапузы, что приехали в колясках и теперь стоят посреди песочницы, с важным видом сжимая в кулаке пластмассовые грабельки, которыми ещё не умеют пользоваться. Старшие — пацанва лет двенадцати. Эти гуляют без родительского присмотра, бесятся на многоскатной горке, размахивают качели, так, что те звонко ударяют о стопор, до визга раскручивают карусельку. Игры их опасны и очень не одобряются мамами, пришедшими выгуливать потомство детсадовского возраста. Просто удивительно, что ближе к вечеру все расходятся по домам целыми и невредимыми.

По периметру прогулочной зоны стоят скамейки. На них восседают мамы и бабушки, чьи чада играть умеют самостоятельно, но требуют постоянного присмотра. Временами то одна, то другая дама вскакивает и, быстренько наведя порядок в игровом процессе, возвращается к посиделкам.

Лишь одна скамеечка выбивалась из общего ряда. Три старушки, занявшие эти сиденья, казались слишком древними, чтобы гулять с внуками. Наверняка их внуки давно выросли, играют в другие игры и разве что правнуков бабушкам покуда не подарили. Таким старушонкам сидеть бы около парадной, а не занимать бы родительские места. Но они приходят каждый день и никто их отсюда не гонит.

Посередине сидит низенькая, полная старушка с круглым улыбчатым лицом. Седые волосы собраны на затылке в учительскую кичку. Движения её неторопливы, речь размерена. Всякий скажет, что бабушка преподавала в младших классах и помнит по именам всех своих учеников, особенно неслухов. По сторонам от учителки сидят две высоких худых дамы со строгим выражением лиц. Волосы одной выкрашены в особый голубоватый цвет, что встречается только у старух. Последняя вовсе не отличается особыми приметами.

Никто не знает, о чём разговаривают бабки возле парадной, — это великая старушечья тайна. А те, что пристроились на детской площадке, беседуют о внуках: своих, что давно выросли, или чужих, взрослых и маленьких… Впрочем, внуки, как чекисты, чужими не бывают.

— Младшенький из моих, с армии пришёл и в МЧС определился, пожарным. Я так переживала, боялась, что он на сверхурочную останется…

— Чем тебя армия не устраивала? Дело не хуже любого. За парня бояться тебе нечего, подстрахуешь, ежели что.

— Жестокости в нём было много, вот я и боялась рецидива. А подстраховывать взрослого парня… Не занималась таким и заниматься не стану. К тому же, годы мои не те. Мне на пенсию давно пора, — бабулька приподнялась и ловко отфутболила подкатившийся к её ногам мячик. Владелец мяча перехватил пас и погнал мяч дальше, без особой, впрочем, цели.

— Мамаша, небось, думает, что сынуля станет футболистом, новым Марадоной, — произнесла одна из старух. — Будет по миру разъезжать, перебегать из одной команды в другую за миллион долларов.

— А кем он на деле станет? — спросила старушка с голубыми волосами.

— Бог его знает, — низенькая бабулька пожала плечами и сплюнула через правое плечо. — Вырастет, кем-нибудь станет. Но миллионов ему не видать. Зато, вон где будущий футболист. Золотая медаль на чемпионате страны.

— Ты, никак, сдурела, подруга. Это же девочка.

— Я в норме. А вот ты, милая, от жизни отстала. Теперь девки и в футбол гоняют, и штанги тягают, и боксом друг дружке физиономии чистят. Тьфу, глаза бы не глядели.

— Сурова ты, мать. А сама-то, какова?

— Мне можно. И потом, я на себя не гляжу. Как я это сделаю, если меня зеркало не отражает?

— Девоньки, хватит болтать. Гляньте, вон та пацанка сейчас с качелей грохнется.

— И что? — спросила толстушка с добрым лицом. — Ну, убьётся, так ведь не до смерти. Даже костей не переломает. А в следующий раз думать будет, как можно раскачиваться, а когда притормозить следует.

Качели издали предсмертный скрип и перекосились на бок. Любительница острых ощущений вылетела и припечаталась четырьмя точками о пластиковое покрытие.

— Хорошо, что не по асфальту, — заметила добрая.

— Хорошо, хоть не носом! — охнула та, что хотела вмешаться.

Девчонка тоненько ныла. Посторонние мамы и бабушки словно не заметили несчастного случая.

— Девоньки, ведь крепко убилась малышка, — вмешалась третья из старушек, — а мы сидим, как у чёрта на именинах.

— Не до смерти — повторила полненькая.

— Коленки в кровь изгваздала. Шрам на всю жизнь останется.

— И что с того?

— Она же девочка. Это парня шрамы украшают. А тут на самой коленочке метка. Все ножки испортила, самую красоту. Может, попробовать заговорить, чтобы следа не осталось?

— Я те заговорю. Пусть так живёт.

Девчонка, похныкивая, похромала к парадной.

— А теперь слушайте, жалостливые мои, — неожиданно жёстко объявила добрая бабушка. — Девонька, сами видели, красотуля. А вырастет, станет красавицей всем на загляденье. Плюс мамашка — дура, пошлёт на конкурс красоты. Какое она там место займёт — не знаю, но с этих конкурсов прямая дорога в красивую жизнь. Скурвится наша девочка или нет — не мне судить. Но появится у неё шикарный бой-френд с крутой иномаркой. А лапушка наша, сами видели, рисковая. Сейчас она отделалась падением с качелей и царапиной на коленке, а если бы мы её подстраховали или подлечили, то на машине она гробанётся до смерти и бой-френда с собой захватит.

— Легко тебе, когда умеешь будущее проницать…

— Не скажи. Мне только чужая смерть открыта, да и то, когда она насильственная. А в остальном меня ещё больше зажимают, чем вас. Начальство зверствует… да вы сами понимаете.

Все три пригорюнились, вспоминая любимое начальство. У каждой оно было своё, но вспоминалось одинаково.

— Эх, на пенсию бы… — вздохнула крашеная в голубой цвет.

— Девки, хватит ныть! — остановила подруг добролицая. — Тут настоящая работа намечается.

Виновника обнаружили сразу. Обычно дети помладше являются на площадку со своими игрушками, но тут же их бросают и вцепляются в чужие. Оно и понятно, незнакомые игрушки интереснее. Лишь изредка встречаются индивидуалисты, играющие только личным имуществом, но в их действиях всегда видно влияние семьи. Однако на этот раз на площадке объявился четырехлетний уникум, который, как и полагается, развлекался чужими игрушками, но за своим добром: ведёрком, совком, самосвалом на верёвочке… — следил строго, чтобы никто на них не смел посягнуть.

Дети трёх и особенно четырёх лет обычно прекрасно умеют разговаривать, но послушайте, на каком волапюке общаются они между собой. Даже такие популярные слова, как «да» и «нет» у них отсутствуют. Словарный запас ограничивается терминами: «дай», «на» и «моё». Причём слово «моё» выучивается раньше других. Объект, привлекший внимание трёх старушек, этим словом владел в совершенстве, но даже его частенько предпочитал не произносить.

К владельцу сокровищ приблизился его ровесник и потянул за верёвочку бездельно стоящий самосвал. Не сказав дурного слова, ограбленный саданул подошедшего совком по лбу.

Пару поколений назад детские лопатки и совочки были жестяными и могли нанести чувствительную травму. Времена сменились, удар по лицу пластиковым совочком физического вреда не приносит, и может расцениваться разве что в качестве пощёчины. Ударенный не заплакал, он, скорей, был удивлён.

Инцидент мог бы остаться незамеченным, если бы не всевидящие старушки. Невысокая покинула насиженное место и подошла к песочнице.

— Что ж ты делаешь, мальчик? — голос бабушки излучал ласку и заботу. — Ведь ему больно.

Воспитуемый поднял прозрачный взор и доказал, что говорить он умеет, коротко произнеся одно слово:

— Дура!

— Пойми, — продолжала увещевать воспитательница, — других нельзя обижать.

Видя, что слова бесполезны, четырёхлетний собственник перешёл к действиям. Он набрал совок песка и метко швырнул его в лицо старухе. Лишь какая-то случайность уберегла близорукие глаза от того, чтобы их напрочь запорошило песком.

— Я вижу, ты не понял, — резюмировала бабушка. На этот раз голос её был жёсток.

Неведомо откуда в руке возник прутик барбариса, которым старуха стегнула неслуха по попке. Конечно, мягкие части были прикрыты колготками и шортиками, но колючки у барбариса такие, что никакие шорты не спасут.

Дикий рёв наполнил площадку.

— Понял теперь, как бывает больно другим?

В следующее мгновение перед экзекуторшей выросла разъярённая мамаша. Вряд ли она успела разглядеть колючий прут, который исчез также мгновенно, как и появился, но ей было довольно, что чадо плачет.

— Ты что себе позволяешь, мерзавка? А ну вали отсюда к чертовой бабушке!

— Вы хоть следите за ребёнком? Видите, что он делает?

— Что бы ни делал, это не твоё собачье дело! Он ребёнок и имеет право, и ты к нему не суйся, иначе раскаешься!

К этому мгновению сквозь рёв четырёхлетнего младенца прорвалась членораздельная жалоба, и родительница, и без того озверевшая, попросту взбесилась.

— Что? Ты, сука, его ударила? Я тебя укатаю на десять лет строгого режима!

Разгневанная фурия выхватила смартфон, собираясь звонить куда-то, где сажают на десять лет престарелых старушек.

Бабушку это ничуть не смутило.

— Вот, что ваш сынуля вытворял! — воскликнула она, захватила полную жменю нечистого песка и молодецким движением метнула в лицо противницы. На этот раз никакие посторонние силы не вмешались, бросок был точен, песок засыпал глаза, набился в разинутый рот.

— Полиция! — проскрипела дама, безуспешно силясь отплеваться. Сынуля её, забыв про собственные невзгоды, с интересом наблюдал за развитием конфликта.

— Полиции захотелось? — прогудела старушка, выпрямляясь во весь двухметровый рост. — А мне, значит, велела убираться к чёртовой бабушке? Что же, я здесь!

Уже не морщинки, а глубокие рытвины прорезали лицо. Ласковая улыбка сменилась оскалом зубастой пасти. Чешуйчатый хвост одним щелчком вышиб смартфон из ослабевшей руки.

— Силы небесные! Свят! Свят! — зашамкала пропесоченная дама.

— Видали, как взмолилась? — воскликнула чёртова бабушка.

— Что скажете, девочки?

Две бесовские подруги поднялись со скамейки и шагнули вперёд. То были уже не старушки, чья воркотня мирно журчит на посиделках, а гневные серафимы, призванные смирять и карать. Белоснежные крылья вздымались за спиной, ярчайшее сияние над головами слепило взор.

— Вот и силы небесные, всё, как на заказ. Ты их звала, говори — зачем?

Несчастная попыталась упасть на колени, но жёсткая лапа чёртовой бабушки ухватила её за шиворот, вздёрнула на воздух и медленно повернула перед ликами божественных посланниц, словно демонстрируя кутёнка или цуцика, предназначенного для продажи.

— Что тут говорить? — глубоким контральто принесла серафимка, локоны которой и теперь сохраняли голубоватый оттенок. — Стандартный экземпляр, законченная дрянь. Хоть сейчас можно на вилы — и в преисподнюю.

— Н-не н-надо… — судорожно сипела мамаша. — Я покаюсь…

— Кому такое покаяние нужно? Раньше надо было каяться. А теперь тебя только на выброс.

— Погоди, — возразила чертовка. — Ещё не решили, что с детёнышем делать?

Свободная рука чёртовой бабушки страшно удлинилась, ухватила за ухо отползавшего пацанёнка и приволокла его на суд серафимок.

— Ребёнка не тронь! — завопила маманька, тщетно пытаясь вырваться.

— О, видите, что-то ещё осталось живое. Может, попытаем судьбу?

— Я бы попробовала, — произнесла та, что прежде молчала. — Тётку мне не жалко, а мальчик не безнадёжен. Лавки у меня в заведении широкие, он ещё поперёк уместится.

— А потом опять станешь переживать, не пойдёт ли твой выученик в армию сверхсрочником, — заметила синеволосая.

— Судьба моя такая — за воспитанников переживать.

Дама, почуяв надежду, обвисла в дьявольской длани и уже не пыталась рыпаться. Лишь сынуля, к вящему удовольствию чёртовой бабушки, продолжал выдирать своё ухо из чужих пальцев и пытался лягаться.

Весь остальной мир затих, время остановилось. Качели, занятые другим любителем острых ощущений, замерли на отмахе, мяч, стукнутый ногой потенциального футболиста, никуда не летел, и девочка, съезжавшая с горки, замерла на попке на самом крутом участке пути.

Чёртова бабушка опустила пленницу на землю.

— Детёныша возьми, нечего ему тут ногами дрыгать. И учти, никто тебя прощать не собирается, тебе просто отсрочку дали, а так место в котле за все прошлые заслуги за тобой зарезервировано. Сейчас речь о твоём отпрыске. Поглядим, как ты его будешь воспитывать. Учти, хамы и драчуны нам не нужны, но и трусы — тоже. Так что, давай, маменька, вертись, а мы тебе поможем по мере сил. Сына будешь водить в частный детский сад, вот в этот — на свет появилась визитка с адресом, — в понедельник милости прошу на собеседование.

— Гошенька — домашний ребёнок, — пыталась возразить мамаша, только что напоминавшая выжатую тряпку. Но, когда речь зашла о любимом Гошеньке, собственная безопасность отодвинулась на второй план. — Он не сможет быть в группе.

— Сможет, — успокоила серафимка, взявшаяся перевоспитывать Гошу. — У нас всё как в армии: не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Садик у нас хороший: четырёхразовое питание, наполняемость групп — десять-двенадцать детей. Бассейн. Велокорт. Никакой ерунды вроде занятий иностранными языками — нет. Зато много экскурсий, — синеволосая серафимка понимающе переглянулась с чертовой бабушкой, — и, конечно, порка — по средам и субботам.

— Как порка?

— А ты что думала? Сама видишь, ребенок очень запущенный, без розги не обойтись. Наказание — обязательная часть воспитательного процесса. Лишать детей обеда или, скажем, сладкого — нельзя, равно как и ставить в угол или запирать в тёмный чулан. Ребёнок должен много двигаться и хорошо питаться, а не сидеть голодным в карцере. А розга — дело святое, — божественная посланница воздела очи горе, — как написано в одной умной книге: и больно, и страшно, и для здоровья полезно. Просто так никто вашего Гошу пороть не станет; только за дело и с соответствующим поучением. По мере перевоспитания наказаний будет меньше.

— Я не согласна!

— Твоё право. Отказывайся. В таком случае, ты — в котёл, Гоша — в детдом. Официально там никаких наказаний нет, велокорта — тоже. Я так понимаю, что ты уже согласна. Детсад платный, стоимость — сто тысяч в месяц.

— Подруга, ты не сдурела? — неслышно спросила чёртова бабушка. — У тебя же всё бесплатно, особенно экскурсии в преисподнюю для вразумления и научения.

— Для кого бесплатно, — также безмолвно ответила заведующая исправительным детским садом, а для этой — сто тысяч. Иначе, уважать не будет.

Чертовка согласно кивнула и произнесла вслух: