Читаем Автопилот онлайн бесплатно
Сухбат Афлатуни
Автопилот
Ж-ж-ж-жжжжжжжжжжжжжжж
Жжжжжжжж-жжж-жжж-жжжж
Жжжжж-жжжжжж-ж-ж-жжжжж
Жжжжжжжж-ж-ж-женщина!
Самолет медленно едет по земле. Она сидит у.
У.
У-у-у-у-уу, поют двигатели.
...иллюминатора, в котором плывет асфальт. Неряшливо выбритые газоны.
Экипажу: ручки селектора перевести в положение…
Остались двое – мужчина и женщина.
Женщина курила в окно. Мужчина ковырял подоконник.
В окно заглянуло дерево – подул ветер.
“Ветер”, – сказал мужчина и перестал ковырять подоконник.
“Сейчас”, – сказала женщина. На подоконнике темнела пепельница.
Его зовут Стенгазета.
Любовь опрокинула его, как стакан с водой. Вода вылилась, стакан треснул и улыбнулся.
Все смотрели на него. А он смотрел в окно.
В окне желтела весна. Выкатилась маленькая круглая собака и зависла.
Собака чувствовала, что надо радоваться весне, но еще не решила как.
Из коридора, сквозь закрытую дверь, протекли голоса. “Они что-то от нас хотят”,- говорил голос. “Ничего не хотят”, – отвечал другой.
Голос Летчика. Летчик всем говорил, что не хочет мириться с.
Отдыхал здесь за то, что украл свой самолет.
Стенгазета пересчитал листы. Как всегда, недосчитался. Пересчитал снова. Четырех не хватает. И ручку украли.
Придется вставать, идти, красть у кого-то новую. Привыкать к новой. Какая еще окажется. Может, будет пачкать.
Самое сложное в украденной вещи – привыкание. Он вспомнил, сколько привыкал к украденным ботинкам. Сколько страдал от мозолей.
На улице, наконец, залаяли.
Что делать с украденными листами. Ведь каждый лист – это рассказ. Для стенгазеты. Четырех листов нет.
Сколько может лаять собака. Какие чувства пытается передать. Чем швырнуть в нее.
По коридору снова прошли голоса. На этот раз молчали, только около его двери сказали: “Ку-ку”.
Его зовут Мальчик Халамед.
Родился и вырос в парикмахерской. Относились к нему хорошо. Вместо игрушек давали ножницы и бритву. Он любил играть с волосами. В конце рабочего дня его купали в раковине.
Однажды пришел контролер – постричься. Вся шея в родинках. Контролер посмотрел на Халамеда, достал из кармана карамельку и спросил: “Почему здесь дети?”
“Это Нинельки из дамского”, – ответили парикмахеры.
“Почему он не в дамском?” – спросил контролер, опускаясь в кресло.
“Там лаком пахнет, у него сыпь. А Нинелька, как родила, взяла отпуск по уходу. По уходу от ребенка. От него ушла, теперь он нам как сын парикмахерской”.
Халамед сидел на полу и ждал, когда с головы Контролера начнут падать волосы.
“Не нужно превращать парикмахерскую в ясли”, – сказал Контролер.
“Мы не превращаем”.
“На карамельку”, – сказал Контролер Халамеду.
Халамед спрятал конфету в рот, не раздевая.
“Скажи “спасибо””.
Он не мог сказать “спасибо”. Все, чем можно было сказать это “спасибо”, было занято конфетой, сладкой, как поцелуй убежавшей матери. Он стал складывать слово “спасибо” из падавших волос.
“Ох уж эти ваши родинки”, – говорил парикмахер, нанося на шею Контролера белые облака.
Процесс бритья состоит из:
нанесения мыльной пены на клиента,
бритья вдоль направления роста волос,
вторичного нанесения мыльной пены на клиента,
бритья против направления роста волос.
Следует помнить, что подбородок служит
таким же своеобразным центром роста волос на лице,
как и макушка на голове.
Но на голове волосы направлены
во все стороны от макушки,
а на подбородке часть волос
направлена к центру его,
а часть в стороны.
Ее зовут Аделаида.
Она жила около железной дороги. Рельсы проходили сквозь квартиру. Сквозь стол с сосисками. Сквозь кровать, на которой она лежала с мужем. Ночью шел поезд, обдавая супругов дымом. Над головой шумели вагоны. По спящему лицу мужа проносились желтые тени окон. Утром она счищала с постели мазут. Вытряхивала в окно щебень.
С мужем виделась только ночью. Темнота – лучший друг старения. Он не видел ее морщины, она – его лысину.
Они украли молодость друг друга. Ее молодость – она знала – спрятана в углу его комнаты. Среди пыльных удочек и трех непарных носков. Куда она засунула его молодость, она вообще не помнила.
Однажды она стала ему изменять. Потом перестала. Потом еще – пару раз. Потом снова стала верной женой.
Так прошла жизнь. Наступили ранние заморозки: сорок лет.
В анкетах она писала, что у нее есть дети.
Два независимых существа. Курят, зарабатывают. Чужие.
Чужжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжие!
По-настоящему в ее жизни только рельсы. Раньше ей казалось, что это из-за мужа. Из-за тяжело протекавшего брака. Но с остальными партнерами было еще хуже.
Муж хотя бы меньше у нее воровал. Так, по мелочам.
Иногда приходили в гости дети. Она вставала у плиты и пекла блины. Дети съедали блины и уходили. Она проветривала кухню от сигаретного дыма и шла куда-то вдоль рельсов, в темноту.
Взяли ее за кражу свитера в магазине подержанных вещей.
Аделаида вышла в мокрый сад.
“Вообще-то, – говорил Секретарь, стоя около медленно капающей сирени, – вообще-то здесь хорошо. Вот вы как считаете”.
Она никак не считала. Секретарь ей не нравился.
Из-за кустов выглянул мальчик Халамед: “А я все слышал”.
На нем была вязаная шапка. Медленно побежал в главный корпус.
“Вы любите сирот”, – спросил Секретарь, пытаясь оторвать ветку сирени.
Если разобраться, Секретарь ее даже младше.
Идиот, ну что он делает с этой сиренью.
Вернулся Халамед. Забыл ножницы и расчески. Причесывал и стриг траву. Люди не доверяли ему свои волосы.
Аделаида подошла к Халамеду. Он сидел за кустом и причесывал траву.
“Как обросла”, – говорил Халамед. Аделаида села на корточки и стала смотреть, как расческа скользит по траве.
Его зовут Секретарь.
Он богат; на воле у него есть яхта. На яхте лежит девушка.
Он крадет меньше всех. Только один раз, по подсказке, украл вилку. Покраснел, вспотел. Все подбадривали. Не выдержал, вернул на место. Нет силы воли.
Его зовут Стенгазета.
Смотрит на мир сквозь пыльные очки. Надо протереть; поиски платка приводят под кровать. Под кроватью находит книгу. Сидит на полу, читает. Очки так и не протерты. В окне движется его любовь. Там сад; мальчик Халамед водит расческой по траве, вычесывая мурашей. В тени, с обломком сирени в руках, улыбается Секретарь.
Секретарь украл землю. На кладбище. Юридически говоря, купил. Купил незаконно – законно у нас вообще ничего нельзя купить. Законно можно только украсть. Есть закон, что и как можно украсть, и что тебе за это будет, если попадешься. Попадаемся редко. Потому что с детства знаем. Потому что родители учат, где и что можно. “Зачем вам понадобилась земля на кладбище”, – спросили Секретаря на суде. Когда-то он объездил весь мир. Теперь у него только этот сад. Тяжелые ветви. Трава, в которой ползает мальчик Халамед. Аделаиды уже не видно. Она внутри. Она идет по горбатым половицам коридора. Она открывает дверь и летит к Стенгазете, распахнув руки.
Мальчик Халамед поднялся и вытер об себя зеленые ладони. Трава радовала глаз. Если бы не зависть взрослых, он продолжал бы жить в парикмахерской. Но взрослые завидуют детям. Он выпил целую раковину этой зависти.
Он родился и устал. Он лежал, маленький, голый, уставший, в парикмахерской. Вокруг лезли головой в раковину. Днем его прятали. Покупали синее пастеризованное молоко. Иногда шутили насчет того, кто его усыновит.
А он ползал по волосатому линолеуму. Он рос в подсобке, маленькой квадратной комнате без окон. В ней стояли три лысые искусственные головы. Одна мужская, одна женская, одна – популярного актера с фамилией Трюфель. “Для чего они”, – спрашивал Халамед у парикмахеров. “Если клиенту отрежет голову, заменим вот этой”.
Он верил.
Он верил всему. Он рос в подсобке.
Однажды голову вынесли. Одну из трех. Халамед выбежал в зал, чтобы увидеть, как на дырку в плечах сажают новую немного пыльную голову.
И не увидел.
Просто ее украли и продали через окно. В окне мелькнули руки покупателя. Может, это был актер Трюфель.
Несправедливость мира, в котором можно продать голову через окно, поразила Халамеда.
Ее зовут Стюардессой.
Вот и все, что о ней можно сказать. Остальное – макияж.
Они медленно передвигались по взлетному полю.
Вынырнул кусок улицы, с хлебным магазином и бегающими детьми. Город никак не мог закончиться. Пытался и не мог. Проехал трамвай, рассыпая дрова звука.
“Далеко еще до самолета”, спросила Аделаида, держа на руках чужого ребенка. Она украла его где-то в центре, вместе с авиабилетом. Теперь жалела об этом. Ребенок обнимал ее.
Последние остатки города исчезли за бетонным забором. К забору была привязана собака. Она сторожила аэродром.
Собака подошла к Аделаиде и дала ей лапу.
“Возьмите”, сказали стюардессы. “Не то она обидится и укусит”.
Аделаида поставила ребенка на землю и взяла собачью лапу. Ладонь наполнилась когтями и пылью. Аделаида отпустила лапу и вытерла ладонь об чужого ребенка.
Ребенок остался играть с собакой. Так будет лучше. Для всех. Она не обязана отвечать за случайно украденных детей. Надо думать о будущем.
Она обернулась. Ребенок и собака смотрели ей вслед.
В голове вертелось слово “Дельфинарий”. Дойти до самолета, упасть в жесткое кресло, медленно выпить воды. Закрыть глаза, пошевелить закрылками, неловко побежать по взлетной полосе.
У тебя еще будут дети, Аделаида. Нужно только надеть короткую юбку, чтобы чужие взгляды не спотыкались о материю. Нужно только класть на ночь огуречные очистки на лицо. Вначале холодные и мокрые, потом теплые. Кожа молодеет, становится чужой. И никакой железной дороги. Стакан молока на ночь, мускулистый мужской поцелуй. Дельфинарий.
Брызнул дождь. Пассажиры стали воровать друг у друга зонты.
Аделаида бросилась к тому месту, где оставила ребенка. Но там уже никого не было. Дождь хлестал по будке. Аделаида раскрыла чужой зонт.
Значит, ребенка уже нашли и увезли.
Аделаида повертела осью зонта. Пассажиры подходили к самолетам, ощупывая их, выбирая. Аделаида схватила валявшийся рядом чемодан и побежала к толпе.
Мальчик Халамед стриг Аделаиду. Она, наконец, позволила ему.
“Я вас понимаю”, говорил Халамед, и стриг. Летели волосы.
Сначала он отстриг два последних года, полных мокрого белья и взгляда в окно, где снег и что-то горит.
Потом еще один год, когда поезда стучали особенно сильно.
Потом еще три года, когда голова наполнилась пением седых волос, которое пришлось глушить хной.
Еще семь месяцев, залитых солнцем супружеской неверности. Темным, задушенным занавесками, солнцем. Прокуренные диваны съемных квартир, зависшие над лицом глубокие мужские ноздри, любовник с фамилией Пыгин.
Потом еще два года слетели на пол.
Аделаида чувствовала, что молодеет. Ее тошнило.
“Я стригу звуки поезда, которые проникли внутрь каждого волоса”, говорил Халамед, гремя ножницами.
Аделаида, с короткой, мокрой стрижкой, играла щеками: надует – сдует.
“Разве внутрь волоса может что-то проникнуть”, спрашивала она.
Надула щеки. Сдула.
“Изнутри волос пуст”, объяснял Халамед, “в нем хранятся звуки. Ночью они…”
Она сидела, оглушенная молодостью.
“Халамед”, сказала она, откашлявшись. “Укради меня у Стенгазеты”.
Ножницы остановились.
“Ты боишься”, сказала Аделаида, чувствуя, как волосы царапают лицо. “Хорошо, я сама тебя украду”.
Волосы – это ороговевшие образования.
Их количество на одной обычной голове
колеблется от 50 тысяч до 150 тысяч штук.
Срок жизни одного волоса
от 2 до 4 лет.
За сутки из головы выпадает примерно 30-50 волос.
На их месте вырастают новые.
Самые толстые волосы наблюдаются у рыжих людей.
Голос Летчика глушился дверью. В окне, по подсыхающему саду, бежала собака. Вышел Секретарь.
“Стенгазета”, говорил Летчик в закрытую дверь, “ты думаешь, зачем они нас сюда привезли”.
“За воровство”, сказал Стенгазета, глядя на курящего Секретаря в окне на фоне неба и вышки.
“Но ведь воруют все. Почему именно нас”, не успокаивались за дверью.
“Потому что мы попались”.
“Они – тоже воры. Они украли нас, понимаешь”.
Стенгазета грыз ногти.
За дверью вытерли пот. “Надо организовать восстание”.
Уходящие шаги.
Шаги остановились.
“Ты – в оргкомитете, Стенгазета”.
Секретарь в окне сидел возле собаки, курил, и рассказывал ей свою историю.
Секретарь был преуспевающим блондином с серыми, под цвет пиджака, глазами.
Начинал, как и все в его возрасте: таскал деньги у родителей. Родители чувствовали, но за руку не ловили. Ребенок есть ребенок. У ребенка должно быть детство. Украденные деньги он заталкивал в трусы или в детские книжки.
На лето его отвезли к деду, на пасеку – чтобы дышал воздухом. Уезжал с тяжелым детским сердцем: в книжках оставались деньги. Пришлось рассказать о них маме, чтобы стерегла. Не обо всех, конечно. Мама рассказала отцу. Отец издал радостный звук. Купили стиральную машину и вафельный торт.
Одиннадцатилетний Секретарь ходил по пасеке. Дул ветер. Дед, пчелиный царь, бродил между ульев. Дед нравился Секретарю. В сундуке у деда лежали несколько пачек. Точнее, уже не лежали.
В конце лета дед открыл сундук и не увидел их. Перерыл. Взмахнув руками, как большая костлявая пчела, повалился на пол.
Секретарь плакал и колотил дедушку разными предметами, чтобы он ожил. Телефона со скорой помощью не было. Гудели пчелы. Секретарь, набравшись мужества, выхватил последнюю пачку из сундука и убежал под оделяло.
На следующий день приехали родители. Потом родственники. Скинулись на похороны. Секретарь тоже хотел скинуться. Немного. Из тех самых пачек. После этой большой кражи он чувствовал себя взрослым, почти космонавтом.
Дома ему сказали, что часть его книг пропала.
Истерика.
Через четыре года у Секретаря уже были бесцветные усики и компания “Пчела”, названная в честь любимого дедушки. Занимались телевизорами; по вечерам ходили пить пиво с маленькими раками, похожими на скорпионов. Южная луна плавала в каждой кружке, и дробилась во время глотков.
Компания процветала. Появилась коробка конфет на столе. Золотое кольцо. Два кольца. Любовница с тенденцией стать невестой. Кот ученый, умеющий ходить на унитаз.
По вечерам они ужинали и зевали. Он, невеста и кот.
Тогда он начал путешествовать. Чтобы меньше зевать.
Халамед сидит в продавленном кресле и изучает зубочистку.
Салон самолета. Между кресел с мокрым зонтом бродит Аделаида.
Подвозят двигатели и примеряют их к крылу. Двигатели не подходят. Рабочие уезжают.
“А в чем задержка”. “А в чем задержка”. “А в том”. “А в том”.
Новая партия двигателей. Из них вытряхивают мусор и тоже вешают на крыло.
Все крыло в двигателях. Самолет заваливается набок.
Из кабины выбегает Летчик. “Мать, мать, мать”.
Мальчик Халамед перестает разглядывать зубочистку.
Сколько понадобится зубочисток, чтобы склеить из них одну расческу?
Когда мальчика изгнали из парикмахерской, у него отобрали все орудия. Он, рискуя жизнью, украл новые. Стоял в подземном переходе, стриг пробегавших мимо. Стал зарабатывать, купил холодильник. Холодильник заменял ему дом, особенно летом. Снова зависть, его отлавливают в переходе, топчут его ножницы и расчески. Кормят ужином, чтобы не обижался; заставляют выпить, чтобы не обижался; больно хлопают по плечу, чтобы не обижался. Скидываются на билет: вон из нашего города. Только не обижайся.
Его зовут Долгий Дождь.
Старожилы не помнят. А он все лил. Люди сидели на крышах и слушали, как внизу, в комнатах, плавают и стукаются друг о друга тарелки.
