Читаем Аванпост онлайн бесплатно
— Или, — вступил в разговор Троппауэр, — найдем тех, кому можно доверять. Это уже половина победы.
— Победа! Выпьем за победу, — оживился сапожник, поскольку пользовался любым случаем выпить.
— На нашей стороне Надов и Рикайев, — начал перечислять Троппауэр.
— И еще Шполянский, — продолжил Голубь. — У человека, получавшего пенсию, должна быть преданность государству. Потом доктор Минкус, тоже хороший парень, еще этот старый рубака Пилот…
— За его здоровье! — с радостью выпил за Пилота сапожник.
— Я знаю, о чем вы думаете, — самолюбиво посмотрел на Главача Голубь и снял рубашку, поскольку жара стояла невыносимая. — Вы планируете, что мы соберем верных людей и в случае необходимости восстановим порядок.
— Что-то вроде того… — неуверенно поддакнул сапожник.
— Каторжники все на их стороне и среди легионеров тоже многие, — вставил Троппауэр.
— Я думаю, нам лучше сначала сделать вид, что мы тоже на их стороне, — сказал Голубь, — вы не согласны?
— Ну почему же… — с муками выдавил из себя сапожник, — только… надо осторожней… За ваше здоровье!
— Не беспокойтесь, — заверил его Голубь и надел рубашку. — Пойдем, — сказал он Троппауэру.
Они дружно кивнули Главачу и пошли искать Пилота.
— Умный человек, сразу видно, — сказал Троппауэр, когда они уже были во дворе.
— Что ты хочешь… Майор секретной службы… Но этому Пенкрофту-Лапорте я бы с радостью свернул шею. Только Шполянского жаль впутывать в историю… Поэтому пусть пока походит на свободе… Ты что?
Поэт смущенно потирал свой обезьяний подбородок.
— Я знаю, тебе тяжело с ними расстаться, — сказал он, потупив взор, — но все-таки прошу тебя, верни мне стихи, которые я отдавал на хранение…
Голубь молчал. Как сообщить поэту ужасную новость?
— Друг, — сказал он наконец убито. — Мужайся…
— Боже!
— Стихи были в клеенчатом мешочке, и их украли… — Они стояли, не произнося ни звука. Поэт тяжело вздыхал. Голубь попытался утешить его: — Там еще был мой бумажник… с пятнадцатью тысячами франков.
— Ах, что деньги! Негодяю нужны были… мои стихи. Какие тут могут быть сомнения, ведь он хотел убить меня из-за них… О…
По щеке Троппаузра скатилась слеза…
Они молча пошли рядом. Пилот был в спальне, в чем мать родила. Даже этого бывалого легионера измучил зной.
— Послушай, старый вояка, — начал Голубь, — тут некоторые затевают грязное дело. Не знаю, как ты, а я даже в этом подлом месте останусь верным солдатом Франции. Что ты насчет всего этого думаешь?
Пилот помедлил.
— Чего вы хотите?… Если нужно драться, можете на меня рассчитывать, но никого предавать…
— Об этом речи нет, — успокоил его Голубь.
— Только драться, — мечтательно произнес поэт, облизывая губы.
Потом друзья отыскали Шполянского, который в тот день вышел из больницы.
— Послушай, — стал объяснять ему Голубь, — ты человек государственный и обязан быть верен родине. Позор всему заплечному цеху, если хоть один из его представителей окажется недостойным носить котелок и черный галстук.
— Господа, — благородно заявил Шполянский, -вы можете положиться на меня. Моя верность вне сомнений. Я в своей жизни повесил не одного мерзавца, но только из любви к родине.
— А также доказал, — продолжил поток восхвалений Голубь, — что можешь быть солдатом, даже если все веревки оборвутся…
Минкус, Надов и выздоровевший после лихорадки Рикайев примкнули к ним. Их Голубь настроил в свою пользу признанием, что Главач — майор секретной службы и, по его сведениям, к ним следует карательный отряд. На Главача все теперь смотрели другими глазами, и многие даже с удовольствием оплачивали ему выпивку. Сапожник не понимал причины своей неожиданной популярности, но легко примирился с ней, ибо питал к вину самые нежные чувства.
— Теперь пойдем в столовую, — сказал Голубь, поскольку пара-тройка людей у них уже была, а он видел, как давит на Троппауэра пропажа стихов. — Я тебе сыграю отличную песню.
Но поэт продолжал мрачно идти рядом с ним и тяжело вздыхать.
— Лучшие мои стихи украли. Там был мой эпос «Завтра рота тренирует кисти рук». Тебе он так нравился…
Они сели за столик в углу. Им принесли вина, и Голубь полез в карман за гармошкой.
Но ее там не оказалось.
Вместо гармошки он вытащил бумажник Гризона с майорским жетоном, пятнадцать тысяч франков, блокнот и вырезку из газеты…
Голубь глупо уставился на ворох вещей.
— Что это? — спросил Троппауэр.
— Вещи, которые… были в клеенчатом мешочке… Который пропал из сейфа… А теперь они в кармане!
— Мои стихи! Они ведь тоже были там! — в волнении воскликнул поэт. — Смотри скорей в кармане!
Но напрасно Голубь шарил. Стихов не было.
— Нету… — пробормотал он. — Все отдал обратно… даже пятнадцать тысяч франков…
— Так я и думал, — горько сказал поэт, — он знал, мерзавец, что ему нужно. Станет он цепляться за какие-то пятнадцать тысяч франков, когда у него есть почти все подлинники Троппаузра.
Губы у него дрожали, а большие серые глаза влажно блестели…
Голубь угрожающе поднялся.
Так— так! Никто другой, кроме как мальчишка-араб, который постоянно вертелся возле стола вокруг снятой рубашки, не мог подсунуть ему вещи в карман! Но куда же подевался этот шпаненок?
