Читаем Аутсайдер онлайн бесплатно
Аутсайдер
На поряжении всей жизни мы меняемся. От самых наивных и восторженных эмоций доходим до отчаяния, апатии – затем лишь, чтобы вернуться обратно. Бесконечная война с самим собой, поиск истины, Человека и, возможно, чего-то большего уместилось в один сборник. Вот этот. Вступая в противоречия с самим собой и постигая все оттенки чувств и эмоций, я предлагаю вам пройти этот путь вместе со мной.
ПоэзияУ тебя есть настрой и цель -
значит будет немало толка:
в душу приоткрываешь щель,
после сам зашьешь – вот иголка.
Заживет, так набьешь тату,
но не пошлых цитат из песенок.
Если встретимся все в аду
значит жить надо просто весело.
Быть не в гонке успеха ради,
а лишь памяти теплой для,
и в халате, и при параде
сам подкидывай в грудь угля.
Натяни нервы, как на скрипке
да сыграй на потеху всем.
Только весело и с улыбкой -
им не нужно твоих проблем.
А раз есть и настрой, и цель,
значит будет немало толка:
приоткрой в свою душу щель,
после сам зашьешь – вот иголка.
Мы все уже давным-давно мертвы -
От первого «прощай…» и до сегодня.
Упорно строим замки, роем рвы
и ищем тех, кого зовем «достойным».
Кто через горы, реки, и моря
примчится не смотря на все преграды.
Но вот зачем? Тут, честно говоря,
внезапности не очень будут рады.
Ворвется в башню, отворит полог,
но вместо лика чудного принцессы
увидит только грубый черный гроб,
В разгаре самом погребальной мессы.
Проблема в том, что мы давно мертвы
И нет принцесс, а рыцари в упадке,
но также строим замки, роем рвы
и улыбаемся, как будто все в порядке.
Я прописан давно в чьих-то жизнях, но не в своей.
Методично свожусь к паре букв, что ненужно зрителю.
Они ждут конец света, Санту и верят в фей.
А я верю, что боль можно скрывать под свитером.
Ответы, что не в нас, мы не услышим.
Опять тревога сменит пустоту.
Мой милый друг, порою так паршиво,
что и в себе ответов не найду.
Цепь выводов, грядою рассуждений -
вновь прихожу к началу всех начал:
война внутри побед и поражений -
извечный груз, бессменный мой причал.
Ответы, что не в нас мы не услышим.
Пусть сотни голосов наперебой
нам говорят – они намного тише
того, что был и будет лишь с тобой.
За кулисами жизни боги смывают грим,
снимают нимбы, бросая их кто куда.
Их не манит Париж или ветхий Рим -
они жаждут покоя, в бокалах почти вода.
Среди нас ходят Боги, видимо неспроста:
они молча следят. смеяться над нами любят?
Только если другим не дожить до ста,
то они вечно молоды, почти как мы с вами – люди.
За кулисами жизни проходит который век,
там чудес реквизит пылью покрыт давно.
Просто Бог, похоже, не больше, чем человек,
что устало у стойки пьет, как и ты вино.
Он попросит тебя закурить и вдохнет тот дым,
что покроет узорами цепи усталых век.
Ты стареешь, а Бог останется молодым.
Он почти, как и ты – обыватель и человек.
Ты меня не добей ненароком –
я порядком уже нахлебался,
в этом омуте тихом, глубоком,
мои черти начнут спиваться.
От твоих и моих рассказов
уже тошно и нам самим –
нужно ставить свечу от сглаза,
да сдавать на починку нимб.
Мне обратно в трущобы спальных
Подмосковных районов – грустно.
Тебе тоже, но вот к столичным
нас с чертями уже не пустят.
Я раздал свою гордость ливням,
свою злость покрошил собакам,
я забрал у других наивность,
и просил у дороги… знаков.
Мы с чертями играем в карты –
я в долгах на зарплаты три.
Говорят: "Если так нет фарта –
то тебе повезёт в любви".
А я ставлю на кон печали
и играю вслепую, что же…
Помнишь, в самом еще начале,
было очень на нас похоже?
«Раз в Москве нестабильно с погодой»,
говорят, – «При твоём поведении,
не любви бы просить у Бога,
а идти и лечить обострение».
Когда мне было далеко до двадцати
и юные глаза искрили часто,
меня манили сильно корабли
и даже лодки нравились от части.
Все от того, что морякам досталась
вся слава, тот портовый пьяный гул.
Ведь не смотря на раны и усталость
из них никто обычно не тонул.
Изъеденные ветром или ромом,
веселые и праздные в миру,
всегда таверну называли – домом,
а расходились только по утру.
Шло время. Гавань опустела,
лишь редкие баркасы рыбаков
Лениво проплывали. Обмелело.
Команда превратилась в стариков.
Бывалый боцман, сидя на причале,
до смерти пил и с саблей наголо
пытался изрубить свои печали,
покуда не ушел к чертям на дно.
Когда мне было далеко до двадцати.
я приходил в таверну у причала:
когда еще гуляли моряки,
когда у берега фрегат волной качало.
Морскому дьяволу прибудет пополненье
и все они, все так же, до зари,
до самого последнего мгновенья
ходили посмотреть на корабли.
Опостылело знать наперед почти все,
что вижу и даже способен выдумать от тоски.
Посреди дороги стою, как упрямый осел
и сердце зажато разумом, как в тиски.
Предсказуемо, схематично, до смеха просто
все на что падает солнце и блеск Луны.
Мир тает и плавится – он из воска,
и нет в нем ни смыла, ни цели, ни глубины.
От рождения мысли и интереса
до его полного небытия в века,
не могу узреть ни былого блеска, ни веса,
ничего, что ценнее пыли на сапогах.
Не обсуждаю слухов, сплетен и отношений,
не осуждаю изменчивое, постное и без алкоголя.
Не даю советов, комментариев и решений,
не лечу от тоски, любви, одиночества или боли.
Просто внезапно оборвалось, прояснилось,
все сложилось – пасьянс закончен.
Вопрошающим – милостыню и милость,
утверждающим – ветра, песка и ночи.
Я хотел до того мир обнять,
спрятать в себя, или спрятаться самому,
Тишина. Комната. Дверь. Кровать.
Части всего, а целое – ничему.
Нет ничего. Все в собственной голове.
Нет ничему, что вне, пусть останется там же.
Найдя край собственной темноте,
увидишь, что стены темниц бумажны.
Свобода вшита тебе под кожу.
Все беды от глупости, юности и романов.
Жаль, что времени столько пожил
и лишь прошлое распихано по карманам.
Раньше видел многое: восторгался,
любил, плакал, пил, танцевал. По кругу.
Теперь мир крутится, как на пальце,
Но я ничего не хочу с ним. Я просто буду.
Седина приходит до тридцати.
Мудрость может и задержаться.
Мне хотелось бы подрасти,
но останется вечно двадцать.
Борода еще не растет,
за работу платят исправно мало.
Я у моря разжечь костер
мечтаю, закутавшись в покрывало.
Не сплю до рассвета, не жду тепла,
стараюсь одеться не по погоде
и в беспорядке мои дела,
а время? Время всегда уходит.
Под легким флером из ностальгии:
окно трамвайное, шепчет ливень -
там под зонтами бегут другие,
там быт и пепел, там их погибель.
Так песня жизни звучит извечно.
Без повторений. Фальшивит скрипка.
А мы стареем по-человечьи:
почисть аквариум – всплыла рыбка.
А жизнь, что новобранцу автомат:
«Беги под пули, бей врага смелее!».
Под крик друзей и под блаженный мат
на выдохе лишь скажешь: «Не умею…».
А рядом разрывается снаряд
и вдалеке горят родные хаты.
Да ты до смерти будешь только рад
спускать крючок, как прочие солдаты.
Но кончится война, и вот старик
к потертой рукояти и прикладу
вновь прижимаешь бледный-бледный лик -
ты жизнью стал обязан автомату.
Ты сунешь новобранцу автомат,
не видя, что твой сын совсем растерян
и скажет он как тысячи солдат,
на выдохе и тихо: «Не умею…».
Останемся в записных книжках,
амбулаторных картах.
Время маленький злой воришка.
Проиграемся, но с азартом.
Останемся ждать в приемных
занимая себе на счастье.
В типовых ульях тесных, темных.
Карт в колоде единой масти.
В фотоальбомах школьных.
Зарплатных конвертах тонких.
Делать вид, что совсем не больно -
зашивать себя без иголки.
Останемся в удаленных,
неотвеченных, черных списках,
типовых ульях тесных, темных -
жить спокойно, мечтать о рисках.
Бродит по заснеженным проспектам,
может лет с пол сотни или век,
людям неизвестный серый некто -
Самый нужный в мире человек.
Он уже не молод и простужен,
в стоптанных ботинках и шарфе,
тот, кто миру очень-очень нужен,
кто необходим почти везде.
Пробегают мимо него люди
и не видят из-за сонных век,
как минует их по воле судеб
самый нужный в мире человек.
Он всегда один и ночью даже,
когда фонари уже поблекли,
путь ему прохожий не подскажет,
если повстречает на проспекте.
Может лет с пол сотни или век,
разбирает бесконечно злость:
вроде самый нужный человек,
а вот места в мире не нашлось.
Образ твой разбросан по прихожей.
Каблуки оставлены у двери.
Что же, на любовь вполне похоже,
мы же так с тобою и хотели?
Долгий разговор. Щелчок двери.
Серьги – две трофейные медали,
Тихо прошепчу себе: «Умри…», -
лучше б мы друг друга и не знали.
У тебя сто поводов заснуть
на моем плече и не проснутся -
это не любовь, а как-нибудь,
чтобы переспать, но не вернуться.
«Впрочем» – не случится никогда.
«Впрочем» в сотый раз уже не к месту.
Впрочем, у тебя другой года
делает из девочки невесту.
После поцелуев, нежных рук,
серьги отправляются на деле
в ящик, где таких десяток штук -
мы же так с тобою и хотели?
Так просто возвести до абсолюта,
экстраполировать, украсить, переврать.
Но только ложь не создаёт уюта,
а может помешать спокойно спать.
О многом, малом, черном или белом,
о ненависти, дружбе и любви,
чтобы владеть деньгами, страхом, телом,
и всеми, кто встречается в Пути.
Так убедить себя в несовершенстве мира,
несовершенстве всех вокруг себя, легко,
и стать мишенью паркового тира,
пока все выстрелы уходят в молоко…
Так можно быть тираном и изгоем,
страдать или сплести силки покрепче,
но если правду знают даже двое
о тайнах точно не заходит речи.
Ты сам ответ, вопрос и запятая,
и всегда был врагом, как дуэлянтом.
А жизнь всегда одна – она прямая,
свернуть никак, но кто же без таланта?
Кто-то бежит и борется с собою,
системой, не взаимностью и роком,
но зло и благо чертятся рукою,
твоей и только, в диалоге с Богом.
Я не верю в идеальных женщин,
впрочем, как и в праведных мужчин.
В каждом достает глубоких трещин,
ран на сердце, шрамов и морщин.
В каждом есть лукавое начало -
этим человек и знаменит.
Защищает прошлого печали
от случайных взглядов и обид.
Сшитые сердца тобою наспех
глубже прячь, за тысячу замков,
потому что происками счастья
к нам приводит часто дураков.
Танцы на граблях, однако в моде:
сколько стороною не держись,
мы по кругу очень часто ходим,
говоря другим: "Такая жизнь!".
Я не верю в идеальных женщин,
впрочем, как и в праведных мужчин.
В каждом достает глубоких трещин,
ран на сердце, шрамов и морщин.
Я прячусь за мыслями. Будни.
В делах утопая для всех,
на улицах праздных и людных
порою срываясь на смех.
Мне мглою глаза застилает
и рвется, как тонкая леска,
сознание в рамках скелета,
вжимаясь в домашнее кресло.
Я, как сумасшедший скитаюсь.
Я прячусь за мыслями в буднях,
срываясь на смех или слезы
на улицах праздных и людных.
И все мне не то, как обычно
уходит чрез прорези пальцев -
когда бы я лет уже сотню
от горя друзья не смеялся.
На улицах пусто и тихо.
Засыплет глаза талым снегом.
Шатаясь, иду между зданий,
давясь обезумевшим смехом.
Я не плохой человек, не думай,
просто черствеешь порой внезапно.
Слова сливаются белым шумом
и мы теряемся безвозвратно.
Людей не мало встречать бывает -
случайных не избежать знакомы.,
Для тех, кто вечно идет по краю
внутри гостям не предложат дома.
Чем больше прожито – тем сложнее,
Людей ценить и не ждать подвоха,
Порой об этом и сам жалею
тепла другим собирая крохи.
Ты не плохой человек, я знаю,
и цену слова, и зло протеста.
Черствые люди нас бьют словами,
но и от боли их слово – средство.
Надену растянутый свитер,
кроссовки за тысячу двести
и просто уеду в Питер -
от московских друзей и бестий.
Не стыдиться щетины да бы
и о Бродском поспорить в винном.
Декламировать стих в парадной
громко, долго и ненасытно.
Пусть все смотрят и свысока
с неприязнью столиц особой,
а я, выйдя из кабака,
попрошайкам даю с Дворцовой.
Снова питерский дождь навзрыд
затянул о прошедшем песни -
так бродить позовут дворы
в мокрых кроссах за тыщу двести.
Когда-то, двадцать лет тому назад,
одетый в шапку синюю с помпоном,
во дворике, друзьям чтоб показать,
я набирал отстрелянных патронов.
Набит был вечно гильзами карман,
даже не думал: кто там был мишенью?
Война валялась просто задарма
и обладала странным притяженьем.
Кружили вороны, мы бегали смеясь
И карусель несла детей по кругу.
Нам было еще долго до того,
когда направим пистолет на друга.
Отстрелянные гильзы на траве -
мое воспоминание живое
и невдомек веселой детворе,
что не было тогда в стране героев.
Что ночью навсегда нашел покой
очередной должник и бизнесмен,
а все улики детскою рукой
я собирал, не пачкая колен.
Муза моя любит порой заявиться ночью.
Пьяная, как всегда. Время от времени плачет.
Душит рассказами, байками, ну и всем прочим.
Зря я, конечно, ей забываться начал.
С ней, по привычке, бутылка початого виски.
Носит мои рубашки. Курит какой-то выхлоп.
Пьет. Матерится. Считает возможные риски.
Трезвеет к утру. Молча находит выход.
Муза проводит светлые дни в борделе,
где не найти судеб счастливых точно.
Там, где мужчины жестоки и на пределе,
где продают взгляд из щели замочной.
Муза моя любит ко мне заявиться ночью.
Медленно снять чулки: холодная и простая.
Надо поставить точку, но это, впрочем,
нас не приблизит к счастью. Я точно знаю.
С недавних пор, пусть было все иначе,
во мне отсутствует, надеюсь насовсем,
желание вести, как передачу,
прямой эфир из страхов и проблем.
Репертуар канала перекроен:
желчь новостей с мотивами набата
себя изжила, а с таким настроем
уволен даже свет и оператор.
Работая на индустрию своих страхов,
контент плодя сомнительного толка -
мы инсценируем падения и крахи,
правда не в бездну, а в белье из шелка.
Когда тебе назначили расстрел
и смерть идет в твое мироустройство,
будет довольно самых разных дел,
чем репортаж – у бед такое свойство.
В запахе дыма и табака,
перепачкан сажей стоит старик.
С папиросой дрожит рука,
но в улыбке усталый лик.
Майка стирана, как душа,
штопан валенок левый грубо.
Погорельцу совсем не жаль
дом на фоне, что тлеет грудой.
Он не выживший из ума,
а в кармане на литр горькой.
Может выторговать и два,
насладиться сполна попойкой.
Строил прочно и холил сад,
запасался усов клубничных -
только был разве кто-то рад
и проверил наследство лично?
День рождения, новый год -
два звонка. Это правда ранит.
И пропавший зимою мед,
был для сына, что вечно занят.
Разгорайся же до небес,
не оставь ни гвоздя, ни досок!
Ну попутал седого бес,
разве много со старых спроса?
Беги. Беги подальше от меня.
Я наказание за все земные тени.
Я риф пробивший борт у корабля.
Причина боли, страха и сомнений.
Беги. Не разбирай дороги.
Теряй остатки прежнего огня.
Тебе помогут люди или Боги
все больше удаляться от меня.
Беги. Сбивая шаг на полу-вздохе,
ладони о песок и камни троп.
Пока несут разбитые дороги
растерзанные ткани твоих стоп.
Беги. Беги. Беги ещё быстрее
и от себя, от прошлого, от нас.
Пока сгибаются усталые колени,
а пот не застилает твоих глаз.
Беги. Как никогда. Как ниоткуда.
Ни от чего, что было позади.
Беги и верь, что это будет чудом.
Не останавливайся, милая! Беги!
Беги от слов, от дел, напоминаний.
Быстрее боли, памяти, беги,
Беги, и все что было между нами
останется навечно позади.
Беги, хорошая, беги, и видят Боги -
я наказание, я боль и страх твои.
Твои следы укроет пыль дороги,
