Читаем Аттила в "Боинге" онлайн бесплатно
Опубликовано в журнале: «Звезда» 2002, №2
Вот уже почти тридцать лет против Америки ведется необъявленная война. Ее солдат взрывают в Ливане и в Германии, убивают в Сомали и в Саудовской Аравии. Ее посольства взлетают на воздух в Кении и Танзании. Ее военный корабль торпедируют в Йеменском порту, и вдовы погибших моряков не знают, как объяснить детям, кто убил их отцов. Наконец, враг наносит удар по Манхеттену, и в огне гибнет больше американцев, чем их погибло 60 лет назад в Перл-Харборе.
Но враг по-прежнему объявляется неизвестным и невидимым. При этом миллионы людей в разных странах мира маршируют по улицам своих городов, скандируя "Смерть Америке!". Они не кричат "смерть Франции" или "Испании", или "Швеции". Нет, именно Америка является объектом их открытой ненависти. В газетах этих городов прославляются "герои", погибшие в борьбе против Америки, новых бойцов призывают отдать свои жизни в священной войне, идет сбор денег на военные нужды.
Американские политики сегодня готовы на словах признать, что страна находится в состоянии войны, но — с большими оговорками. Ведь война — это то, что может происходить только между государствами. И мы будем вести ее с соблюдением всех пунктов Гаагской конвенции. А если перед нами нет враждебного государства, войны быть не может. Нападения на наших граждан, гибель наших солдат мы будем по-прежнему называть преступлениями отдельных фанатиков и экстремистских группировок. И на деньги налогоплательщиков будем разыскивать преступников по всему свету. А потом судить их с соблюдением всех норм нашего судопроизводства. А потом содержать в наших тюрьмах. И ждать, когда следующая группа террористов захватит гражданский самолет и потребует освобождения заключенных "героев". Не отпустите? Тогда мы врезаемся в атомный реактор. Предпочтительно — в тот, что расположен поближе к населенным пунктам.
Трагедия 11 сентября 2001 года потрясла всю страну. Но вряд ли вы найдете хоть одного американца, чьи взгляды изменились при виде рушащихся небоскребов Торгового центра. Каждый только укрепился в своих политических пристрастиях. И эти пристрастия, при всем их многообразии, распадаются на две основные группы: "миротворцев" и "оборонцев".
В 1938 году британский премьер-министр Чемберлен вернулся из Мюнхена, размахивая листком бумаги, подписанным самим Гитлером.
— Я привез вам мир! — объявил он, сходя по трапу самолета.
И Англия ликовала. "Миротворец" Чемберлен опять победил "оборонца" Черчилля. Как и большинство сегодняшних американцев, большинство тогдашних англичан верило, что война — ужасное дело и должна быть одинаково ненавистна всем людям. Что боевые действия начинаются только там, где какой-то народ был угнетаем, притеснен, ограблен, обижен, оскорблен. "Если мы отдадим Гитлеру чешские Судеты, у него просто не останется разумных поводов начинать войну", — повторяли сторонники Чемберлена вслед за своим лидером.
Та же логика доминирует в чемберленовских умах и сегодня.
"Если израильтяне позволят палестинцам образовать независимое государство на Западном берегу, а македонцы дадут равные права албанскому меньшинству, а британцы уступят ирландским католикам Белфаст, а мексиканцы перестанут притеснять индейцев чиаппу, цейлонцы — тамилов, индонезийцы — восточных тиморцев, а Испания, Россия, Грузия, Турция согласятся на создание независимой Басконии, Чечни, Абхазии, Курдистана, на земле очень скоро воцарится абсолютный мир", — убеждают нас сегодня "миротворцы". И гибель тысяч соотечественников под развалинами Торгового центра для них — лишь новое подтверждение их правоты. "Вот что вы натворили своей близорукой и жестокой политикой! — говорят они своим политическим противникам. — Не слушались нас — теперь расхлебывайте эту кровавую кашу. И ждите повторения!"
Тот факт, что в любом народе, в любом человеческом сообществе вы можете найти людей, способных наслаждаться самовластьем, насилием, подавлением ближнего, к рассмотрению не принимается. И то, что это решительное меньшинство, сплоченное единодушием общей страсти, легко захватывает власть над миролюбивым большинством, разумному и благонамеренному человеку каждый раз представляется случайностью, отклонением от некой "нормы", которую он так уютно лелеял в своих мечтах. Когда "оборонцы" (если им разрешают открыть рот) пытаются напомнить своим идейным противникам все кровавые примеры недавнего прошлого — от мафии, берущей под свой контроль профсоюз, до большевиков и нацистов, захватывающих верховную власть в государстве, — "миротворцы" в ответ уверенно перечисляют очередные "ошибки" правителей, которые, дескать, и привели к этим печальным явлениям. "Слушались бы нас — и ничего подобного бы не случилось!"
Америка пытается не замечать войну, которая ведется против нее, но она не может не замечать, что в мире стрельба идет каждый день. В соответствии с победившей чемберленовской ментальностью, она пытается ликвидировать "причины конфликтов". А ведь причины эти так "ясны"! "Неправильное" поведение различных правительств по отношению к национальным меньшинствам. Она оказывает постоянное давление на своих союзников в этом направлении, а если те не поддаются, их надо "наказать". И вот два лидера самых могущественных стран, два убежденных социалиста — Билл Клинтон и Тони Блэр — два месяца бомбят беззащитную Сербию, которая ни словом, ни делом никогда не выступала ни против Америки, ни против Англии.
Эти бомбежки привели в восторг сепаратистов во всем мире. "Смотрите, чего добились албанцы! Американцы бомбят их заклятых врагов!.. А что если и мы поднажмем на своих?!" Именно после бомбежек Югославии запылала с новой силой интифада в Израиле, полилась кровь в Чечне, ирландские католики прервали переговоры с протестантами, возобновилась стрельба в Кашмире, запылал Восточный Тимор, началась гражданская война в Македонии.
На все это наши политические мудрецы только разводят руками. Те, кто поумнее, готовы даже допустить, что в XXI веке мы столкнемся с совершенно новым видом политических и военных конфликтов. Но так ли уж нова и беспрецедентна сегодняшняя ситуация? Ведь история человечества уже такая длинная — неужели не найдется в ее глубоком колодце чего-то похожего, проливающего свет на сегодняшний день?
Войны между государствами заполняют исторические хроники с незапамятных времен. Египет воюет с Ассирией, Вавилонское царство — с Израильским, Персия — с Грецией, Рим — с Карфагеном. Но вот, с какого-то момента, в летописи начинают просачиваться сообщения о боевых действиях, которые непохожи на нормальную войну одной страны с другой. Враг нападает неведомо откуда и так же внезапно исчезает. Он вездесущ и неуловим. Он беден, не умеет строить города и каналы, выращивать сады, обрабатывать поля. Но при этом упорен, коварен, смел. А оружием запасается часто в тех самых странах, на которые нападает. И главное: по нему невозможно нанести ответный удар. Ибо он везде и нигде.
И вот Древний Китай строит Великую стену, пытаясь отгородиться от всех этих гуннов, кянов, сяньби, монголов.
Могучий Древний Рим веками должен вести вооруженную борьбу с галлами, кельтами, германцами, готами, вандалами.
Византия с трудом отбивается от тех же гуннов (добрались и до нее), арабов, болгар, славян, сельджуков.
В конце первого тысячелетия вся Европа оказывается под ударами неведомых дотоле викингов-норманнов.
Киевская Русь строит свои города под непрерывными атаками печенегов, половцев, хазар, татар.
Что же заставляло эти племена так упорно, порой — самоубийственно, биться о границы великих империй?
Пытаясь ответить на этот вопрос, любой непредвзятый наблюдатель сразу заметит одну общую черту в перечисленных конфликтах: нападающие и обороняющиеся находятся на разных стадиях технологического освоения природы. Атакующий народ — это кочевники, охотники, рыбаки, скотоводы. Защищаются от них государства оседлых земледельцев. Но чтобы вполне оценить значение этой ключевой разницы, мы должны сделать небольшое отступление в философию истории.
За сто лет, прошедших с времен Карла Маркса, историческая наука накопила такой объем новой информации, что его уже невозможно уложить в прокрустово ложе Марксовой теории развития: рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, социализм, а дальше сияющие вершины сами знаете чего. В XX веке сталинские и гитлеровские лагеря были чистыми примерами возврата рабовладения; и наоборот, Древний Египет и Древний Китай, где все сельское хозяйство держалось не на пахоте, а на орошении, могли существовать только при условии исправно работавшего централизованного социалистического планирования в строительстве каналов и распределения воды по ним в масштабах всей страны.
Другое дело — прогресс в развитии средств производства. Он безусловно существует и являет нам себя неоспоримо, наглядно, убедительно. Ни один народ не захотел — не сумел — не вернулся от возделывания земли назад к кочевому скотоводству, от индустриально-промышленного производства — к чисто земледельческому состоянию. (Одни только эмиши в США сознательно пытаются остаться в эре сельскохозяйственной — но могут позволить себе этот эксперимент только под мощной защитой Американского государства.) Прогресс этот движется, как река, — то ровно и плавно, а то скачком, словно преодолевая мощный порог. И в обозримых пяти тысячелетиях человеческой истории мы легко можем насчитать три таких порога, отделяющих друг от друга четыре технологических эры, периода, этапа, стадии.
Первая эра едва видна нам. Даже замечательные исследования Моргана об американских индейцах и других классиков этнографии — о диких и полудиких народах — только приоткрывают завесу над тем, как жил человек, источником пропитания для которого была только охота, сбор диких плодов, рыболовство. И то, как он преодолевал первый порог — приручал животных, научался охранять их, пасти, умело перемещаться с пастбища на пастбище, — практически скрыто от нас. Зато мы уже очень много знаем о —
второй технологической эре — стадии кочевого скотоводства. Ибо кочевники существовали бок о бок с первыми оседлыми народами, имевшими письменность, и фигурируют в их летописях; существуют они и в наши дни. Их "способ производства" был безусловно успешным, позволял им создавать жизнеспособные сообщества, существовавшие веками, грозно противостоявшие первым цивилизациям.
Третий этап — человек овладел искусством земледелия. Но, чтобы стать оседлым земледельцем, он должен был расстаться с важнейшим оружием предыдущей эры: мобильностью. Ему необходима была замена этого оружия. И он находит ее в каменной стене. Замки и крепости становятся важнейшим оружием земледельца в борьбе с кочевником-скотоводом.
Четвертый этап: начало индустриальной эры. Один за другим оседло-земледельческие народы мира входят на наших глазах в эту новую стадию овладения силами природы, а некоторым приходится даже совершать скачок в нее прямо из эры кочевого скотоводства (эвенки, монголы). Военное противоборство, конечно, является мощным стимулирующим фактором перехода. Возможно, многие россияне в середине XIX века хотели бы сохранить дорогую их сердцу сельскую старину. Но когда в 1854 году Россия теряет весь свой черноморский парусный флот — еще вчера такой грозный, но не способный конкурировать с паровым флотом французов и англичан, — национальному сознанию становится ясно, что старине пришел конец. Когда в 1853 году американский коммодор Перри не послушался запрета японских властей и, дымя трубами своих боевых фрегатов, вошел в Токийский залив, эра земледельческой изолированной Японии закончилась.
Переход в индустриальную эру длится вот уже больше двух веков, и для каждого народа он связан с тяжелейшими внутренними и внешними конфликтами. Волна революций, катившаяся по Европе с 1789 по 1918 годы, питалась лавой, выпущенной на поверхность именно скачком в индустриальную эру. В XX веке настала очередь Испании, Турции, Мексики, Индии, Китая, Кореи, Кубы, Вьетнама, Индонезии. В наши дни переход из сельскохозяйственной эры в индустриальную должны осуществлять страны Африки — и кровавые конфликты на этом континенте, кажется, превзойдут все, что мы видели до сих пор.
Но извлекать уроки из событий, кипящих рядом с нами, сейчас, очень трудно. Возможно, что общие закономерности переходного периода нам будет легче понять, если мы еще раз внимательно вглядимся в предыдущий скачок: от кочевого состояния к оседло-земледельческому.
Если природа человека осталась неизменной за прошедшие три тысячи лет, то это значит, что сегодняшний житель сельскохозяйственного государства при виде сверкающих городов цветущего Запада должен испытывать те же чувства, которые испытывал древний гот при виде роскошных римских вилл на другом берегу Дуная или гунн — при виде китайских пагод за неприступной стеной. И его реакция, его поведение в отношении народов, ушедших вперед, должны быть такими же, как и в те далекие времена. А реакция эта, как правило, представляла собой смесь завистливого восхищения с презрением и ненавистью.
Роскошь жизни в больших городах ошеломляла кочевника. Он привозил на продажу скот, меха, лошадей, шкуры, а увозил фрукты, вино, хлеб, рис, великолепные ткани, богато украшенное оружие. Рассказы соплеменников, побывавших в столицах, разворачивали перед ним картины заманчивой жизни, полной комфорта, развлечений, невиданных чудес и таких удовольствий, что городская давка, духота и скопление всевозможных пороков уже не казались слишком большой ценой за них. Жажда приобщиться к богатой оседлой жизни постепенно проникала в сердца кочевников.
Но как?
Как мог гордый воин, привыкший к вольным степям или морскому простору, подчинить себя всем формам зависимости, налагаемым на жителя оседлого государства? Кочевники не могли не видеть, каким стеснением личной свободы расплачивались горожане за свое материальное благополучие. Приобрести огромные богатства, не утратив при этом свободы, — вот что становилось предметом самых страстных устремлений каждого члена племени, что разжигало в них неутолимый завоевательный зуд, поднимало в походы и волну за волной бросало их орды к границам цветущих и грозных империй.
По-разному складывалась история этих нашествий.
