Читаем Asteroid, Future! онлайн бесплатно

Издали послышался мерзкий до тошноты скрежет, к которому нельзя было привыкнуть. Всё нутро наизнанку выворачивает. Приближалось Дурацкое колесо. Котопёс недовольно поворчал (что-то Бледняга долго не является ныне) и отправился в храпобудку.

– Эй, Гавомурик, – окликнул голос из-за угла (котопёс узнал друга Новолуна). – Пойдём смотреть со мной Дурацкое колесо.

– Не охота, – Гавомур слегка повёл плечом и скрылся в своей будке. Новолун скоро обратится, и тогда он совсем не интересный. Вообще общаться с оборотнями нужно в каком-то одном из их состояний. А то приходится и самому делиться на два различных существа или дважды повторять одни и те же действия-разговоры. Ни черта не помнят, уродцы! Хотя этот ещё ничего – не буйный. Ну так, по-вопит по-воет на белесый круг в небе и успокоится. Нормальный, в общем, оборотень. Только бы внутрижгучего не хлебнул. А то неугомонный становится. Напряжный. Мудрейший тоже, кстати, это подметил. Какая всё-таки это абсолютная правильность, что есть Мудрейший и он с ними. Иначе бы всё. Капец. Ни кто никогда тебе не ответит ни на один вопрос. А так придёшь, присядешь с Мудрейшим. Он пошлёт ментальную волну типа «а не зашвырнуться ли нам в запредельный трансик на ограниченное времячко…» И они зашвыривались. И хорошо ведь зашвыривались! После этого Гавомура и стали посещать призраки. Только всегда обращённый Новолун всё испортит: Придёт такой шерстистый челобзьян, со внутрижгучим в желудке, начнёт вокруг них прыгать и топать – своеобразные танцы устраивать, камни швырять да дубиной размахивать. «Вух! Вух! Буууу!..» Кто ж такое стерпит? Хорошо, конечно, Мудрейшему, чей невозмутимый взгляд устремлён в запредельное сквозь все препятствия. А ему, Гавомуру каково?

Он проводил взглядом обиженно удаляющегося Новолуна и свернулся калачиком в храпобудке, уткнувшись носом в хвост.

Скрип и скрежет всё навязчивей лез в уши и котопёс их несколько подскрутил. Что-то уж больно громко в этот раз. Уж не сместилось ли с Накатанной? А то, бывало, заденет скалу, или на какую кочку или сорвавшийся с горы камень налетит. Беда да и только! Хоть Мудрейший и утверждает, что нет опасности особой, но лучше всё ж высунуться, глянуть что к чему.

Дурацкое колесо прокатило нержавеющей стальной массой, вокруг посыпались обломки камней, поднялась едкая пыль. Гавомур чихнул. Что-то видимо всё же встретилось на пути механизма.

Стемнело. Из-за вершины выполз большой беловатый диск. Протяжный вой вдали сообщил о том, что Новолун обратился. Где же призраки? Котопёс зажмурился, постарался мысленно их представить. Отдалённый звук Новолуновых подвываний убаюкивал. Призраки парили в пространстве по одному и парами, изредка приближаясь совсем близко и опять удаляясь. Котопёс любовался ими, находя их великолепными, что никогда ни от кого не скрывал. Красные, иссиня-бордовые, жёлто-оранжевые, фиолетовые, – он считал их совершенством цветовой гармонии. Иногда они меняли оттенок, и это было непередаваемо красиво.

Некоторые подлетали к нему почти вплотную, и тогда у Гавомура возникало желание запрыгнуть в какую-нибудь, особо понравившуюся пирамидку или куб, но что-то останавливало. Может, он боялся что всё тогда просто исчезнет, или призраки испугаются, улетят от него и никогда уже более не вернутся… Нет, нельзя этого допустить.

Любуясь призраками, Котопёс терял отсчет времени и чувство реальности. Он проваливался в некую подсознательную бездну, где жил и летал вместе с милыми цветными образованиями неизвестного происхождения.

– Ну ты, просыпайся! – Гавомур почувствовал, как его будит Новолун. – Утро уже.

Котопёс разлепил глаза, лениво поднялся и укоризненно посмотрел на приятеля, который успел заново обратиться и теперь стоял перед ним в образе нормального волколиса. Котопёс улыбнулся.

– Чего? – Новолун неуютно поёжился, секунду напряжённо думая что в нём не так.

– Ничего. Ты всё более невозможен когда становишься челобзьяном. Не приходи ко мне после заката. Не обижайся.

Новолун тотчас обиделся, что-то жалобно запричитал-заплакал и ушёл.

«Ну вот! – расстроился Гавомур. – Зря я это сказал. Мы и так по ночам не видимся. И чего это я?..»

Он двинулся было вслед за другом и дошёл даже почти до подножия горы, за которой тот скрылся.

«Можно, конечно, навестить Буду Ин-на» – пришла новая мысль и котопёс остановился в нерешительности.

Буду Ин-на тоже, в принципе, был нормальным знакомым, если не считать, что общался только звуками. Иногда осмысленными, иногда – нет. (Этим он напоминал обращённого Новолуна.) Но от него никто никогда и не требовал чего-то большего. А хотелось, всё ж, пообщаться более звуками со смыслом…

«Нет, не пойду к нему. Не сегодня!» – решил Гавомур.

Вздохнув, он стал подниматься к вершине, уставив глубокосиний взгляд в космические просторы.

Мудрейший Сижучи-Цын во время какого-то запредельного транс-швыра (довольно редко им практикуемого) однажды оповестил, что «местность приняла новоявленных в до-какой-то там эре в результате катастрофы космического аппарата, ещё более древнего, чем дядюшка Кудачи-Цын, который повидал разных агрегатов без числа и вспомнить дату рождения своего даже не утруждался». С ним-то «в пору крайней юности» (года в 3) сам Мудрейший и прибыл на планету. Хотя собственно «планетой» трудно было назвать бесформенный кусок тверди, являющийся, по общему предположению, обломком какого-то более крупного объекта, блуждающего в пространстве. Время от времени он становился спутником то одного, то другого небесного тела. Понятно, что это вызывало массу неудобств и неприятностей.

На «Зероне», как называл его Мудрейший, была цепкая атмосфера и радиация. В результате все потерпевшие катастрофу организмы стали кто – скоропостижно умирать, кто – интенсивно мутировать. Только Сижучи-Цын смог сохранить исходный облик, так как мощная энергетика его духа, доставшаяся в наследство от предков рода Цын, постоянно подпитывалась некими, загадочными для Гавомура, космическими силами, а физическая плоть каким-то неясным образом приобщилась к этому процессу и до сих пор оставалась в неизменной форме. Гавомур не морочил себе голову объяснениями такому чуду, предпочитая просто восхищаться дарованиями Мудрейшего, не вдаваясь в их глубинную суть. Сам Сижучи-Цын называл разработанную им систему медитаций-просветлений «Вшиу», утверждал, что соотнёс её как-то с другими мерениями, но котопёс не понимал из этого ровным счётом ничего. Поначалу. Позже он как-то освоился с мировидением Мудрейшего, его «волнами разума», попросту принимая всё им сказанное или помыслимое. Как, например, планета принимает свет своей звезды. (Внезапное сравнение пришло Гавомуру как раз в момент, когда ближайшая к Зерону планета стала видна из-за выступа в скале. Ну до чего ж приятный от неё свет!)

Котопёс не спеша преодолевал подъём за подъёмом, временами останавливаясь, глядя как мелкие камни и иногда крупные скальные нагромождения падают с огромной высоты в пропасти и ущелья. В предвкушение приятной встречи все обыденности казались Гавомуру прекрасными. Он любил общаться с Мудрейшим, тем более что это не требовало особых ментально-физических усилий. Ну, разве непосредственно сам подъём. Хотя и это символично. Подъём к вершине скалы – вершине познаний и откровений. Что может быть совершеннее? А там – сиди себе, внимай. Любуйся пейзажами в виде паров и звёзд, до которых – рукой подать. Хочешь – философствуй. В таком окружении и обществе Мудрейшего это – сама собою разумеющаяся вещь. Почувствуй «волну разума» и начинай говорить вслух. И всё.

Котопёс на мгновение застыл без движения, учуяв странный запах. Уже не раз он улавливал этот едко-сладковатый привкус. Мудрейший говорил, что в скале (обитатели Зерона называли её для себя «Вышайшей») происходят какие-то биохимические процессы, а выделяющиеся при этом газы создают некую «защиту», «вязкость» атмосферы астероида, благодаря чему все они ещё физически живы.

Порыв ветра унёс запах прочь.

«Всё относительно, – размышлял Гавомур, – живы и ладно. Не живы – тоже. Сколько можно уже слоняться по заброшенным уголкам вселенной? Тоска. А конец один – Капец…»

Подъём кончился. Котопёс остановился.

Сижучи-Цын высился на краеугольном камне, венчающем гору, точнее сказать, он сам являл собою вершину горы. Гавомур в который раз восхитился положением, которое сохранял Мудрейший. Треугольный камень, на котором тот восседал, балансировал на остром ребре. Что говорить – запредельный «Вшиу»-уровень!

Сижучи-Цын приветствовал Гавомура плавным движением самого левого волоска левой брови. (Котопёс приблизился именно с этой стороны великого мыслителя и это было логичным.)

«Солнечные ветра ныне переменчивы – услышал Гавомур мыслительную волну внутри себя. – Синяя комета отклоняется от ранее наметившейся траектории…»

Гавомур сел на краю маленькой ровной площадки, искусственно созданной Мудрейшим в незапамятные времена для разного рода медитаций и прикрыл веки.

«…грядёт тёмная неопределённость.» – закончил посыл Мудрейший.

Гавомур ответил первое, что пришло в голову: «Дурацкое колесо на что-то наехало. Размело в пыль…»

Ответной реакции не было, так как эту информацию великий мыслитель счёл видимо не интересной.

Гавомур не расстроился, только удобнее устроившись на скале. Солнечный ветер нагонял призраков.

«Новолун вступил в фазу просветлённой тоскливости. А ко мне пришли любимые призраки.» – беззвучно выдавил он из себя, прежде, чем окончательно с ними воссоединиться.

Поймав прочувствованное движение ответной эмоции Мудрейшего, он незамедлительно оказался среди ставших почти родными жёлтых, синих, бело-красных, нежно-зелёных прямоугольничков, шариков и пирамидок, ласково парящих вокруг.

Когда и откуда на астероиде взялись серые мышегрызы ни кто не знал. Даже Мудрейший. Вероятнее всего, они появились в результате смешения прибывших на корабле грызунов с местными микроорганизмами и бактериями. Мышегрызы проникали в изоляторы и боксы, беспощадно уничтожая биологические продукты, которые ещё оставались в колонии. Они пытались прогрызть даже грузовые контейнеры из усиленного титанового сплава, которые со времен катастрофы не подверглись ни малейшей коррозии.

Мудрейший утверждал, что колонистам следует всерьёз задуматься над достижением определённого уровня «Вшиу», чтобы подпитываться энергией вселенной, а не примитивной «едомой жуей», как он называл запасы предшественников.

Котопёс понимал всю резонность этих доводов, но от едомой жуи отказаться не мог. Он ещё не достиг никакого уровня «Вшиу», хотя появления призраков давали повод надеяться на это. Запасов едомой жуи оставалась на пару оборотов астероида или примерно на сотню прокатов Дурацкого колеса.

Иногда под настроение Гавомур пытался бороться с мышегрызами, попросту ловя их цепкими лапами, но больно уж это было утомительно. К тому же и не продуктивно, учитывая несчётное количество особей их колонии. Да и размножались грызуны на удивление быстро. Вдобавок, мышегрызы были несъедобные.

Нет, прав Мудрейший – оборотом больше, оборотом меньше – исход один. И выход один – подготовка к состоянию перехода и – в дальнейшем – более совершенному перевоплощению.

Гавомур глубоко вздохнул, глядя на медленно удаляющийся бледно-серый диск, вокруг которого последнее время эллипсировал Зерон. Этот очередной виток мог стать последним в гравитационном взаимодействии астероида и планеты, которую, почти не сговариваясь, все окрестили «Бледнягой» за своеобразное сероватое свечение. Точнее, отсвечивание. Вырвавшись из зоны её притяжения, Зерон продолжит своё бесконечное странствие по вселенной.

Мудрейший повернул голову к Гавомуру (крайняя редкость!), оставив, впрочем, просветлённый взор свой в энергетически активных сферах и довольно длинно выразил свою мысль:

– Фаза равнодействия настаёт. Будущее неопределённо.

Это означало, что Мудрейший не берётся прогнозировать результат действия гравитационных сил, и Зерон может как расстаться с Бледнягой в предельной точке удаления от неё, так и, «зависнув» на какое-то время в неподвижности, двинуться далее по орбите на очередной виток вокруг планеты, ставшей для Гавомура излюбленной точкой медитативного сосредоточения.

– Ну что ж, – несколько поспешно отреагировал котопёс. – Такова вездесущность. Любая пульсация не вечна.

Он оторвал заворожённый взгляд от Бледняги и неуютно поёжился. «Ну и дует же здесь. И вообще. Холодно.» – Проскочило по периферии мозга.

– Да, дубак! – согласился Мудрейший и степенно вернул голову в исходное положение.

Гавомур вспомнил про запасы внутрижгучего в одном из контейнеров с едомой жуей, представил, как всё его тело согревается после путешествия на Вышайшую и, послав Мудрейшему эмоциональную волну («До скорого, однако!»), стал – сначала мысленно, а затем и физически – готовиться к спуску. Котопёс потянулся, встряхнул головой, размял лапы, потряся каждой из пяти, и приступил непосредственно к процессу.

Поскольку история развития мутаций организмов на Зероне была для всех покрыта мраком неведения и к тому же безразличия, никто не задумывался, откуда берутся те или иные формы их существования. В конце концов, Гавомур просто перестал обращать внимание на то или иное новое био-явление – хвостатое, кривохребетное, большеухое или лупоглазое. Но он почему-то хорошо запомнил эмоцию, пронзившую всю его духовно-телесную сущность, когда он впервые увидел Безмолвную. Казалось, светом и теплом наполнилось всё внутри. Она чем-то напоминала самого котопса (и ещё чуть-чуть, пожалуй, Новолуна, когда тот бывал волколисом), только была несколько поменьше, передвигалась слегка покачиваясь и временами поправляя длинную волосяную чёлку на голове. Появлялась так же незаметно, как потом исчезала, вслух говорила даже реже, чем сам Мудрейший. Это стало для Гавомура определяющим в плане решимости на более близкое знакомство, в предвкушение которого он даже непроизвольно довольно урчал.

В разговоре о ней Мудрейший припомнил редко употребляемые слова, мало что значащие для Гавомура: «грация», «совершенство», «сногсшибательная цыпа». Впрочем, звучало это недурно, а так как Мудрейший слышал их от почитаемого дядюшки, а тот от своего пра-пра-пра-дедушки, который «понимал в таковых делах толк» (разумеется, в свою эпоху), то помимо прочего было приятно, что такие обращения несут ещё и колониально-историческую ценность.