Читаем Ars Necromantica онлайн бесплатно

A

I

Корпус лежал на боку, и это было неправильно, а вокруг Корпуса стояло то, что здесь стоит вокруг всего, — высокое, сухое, тёмное, с иглами вместо листьев, и оно не росло, пока на него смотришь, и не двигалось, и не отвечало, и это тоже было неправильно, но менее неправильно, чем Корпус на боку.

Я вышел, чтобы посмотреть на Узел. Узел был там же, где вчера, или где очень давно, потому что здесь трудно с этим, здесь светлое сменяется тёмным слишком быстро, и я ещё не решил, считать ли каждое тёмное отдельно или складывать их вместе, как мы складываем тесное со светлым у себя дома. Узел был порван. Нити висели из него, и по ним ползло холодное, и там, где ползло холодное, Корпус переставал быть Корпусом и становился просто вещью, лежащей на боку в сухом тёмном месте.

Чтобы собрать Узел, нужно много рук. Это надо запомнить. Нужно много рук, и все руки должны держать свою нить, и держать одновременно, и не отпускать, когда холодное ползёт в пальцы, и не спрашивать, зачем, и не выделять страх, потому что страх пачкает нити, и тогда их приходится чистить, а чистить некому, потому что рук мало. Рук мало, потому что нас осталось четверо, или трое, — Тот, Кто Слушал, теперь не слушает, он лежит внутри Корпуса и растёт в стену, и это правильно, это его дело теперь, — а Узлу нужно сорок рук, или шестьдесят, я плохо помню число, число хранил Тот, Кто Слушал.

Мы пробовали мягких. Это надо запомнить, чтобы не пробовать снова, но мы, наверное, попробуем снова, потому что помнить трудно, здесь всё время что-то мешает помнить, здесь холод, здесь иглы вместо листьев. Мягкие пришли сами, двое, они несли на плечах длинные палки с железом и издавали звуки, много звуков, звуки шли из них непрерывно, как вода. Мы дали им нити. Они не взяли нити. Они выделили страх, столько страха, что три нити почернели сразу, и один мягкий упал и стал течь, а второй убежал в сухое тёмное, и по тому, как он бежал, было ясно, что он не вернётся держать нить. Тот, Кто Считает, сказал: мягкие не держат форму. Мягкие не держат форму, потому что внутри у них вода и они меняются, они всё время что-то решают, они спрашивают, и когда мягкий спрашивает, он уже не держит, он уже отпускает. Мягкие пускают нить, потому что внутри у них вода, а вода всегда хочет вниз, и мягкий тоже хочет вниз, ему нужно лежать, ему нужно закрыть глаза, он делает это каждый раз, когда становится тёмное, и это отвратительно, и я ему не завидую, и мне нельзя выделять отвращение, потому что отвращение тоже пачкает нити, хотя и меньше, чем страх.

Потом Тот, Кто Считает, нашёл твёрдых.

Это надо запомнить, это главное. Твёрдые лежат под низом, недалеко, там, где сухое тёмное кончается и начинается ровное, и на ровном стоят камни, поставленные нарочно, и камни эти держат форму, и под камнями лежат твёрдые, и они тоже держат форму, они держат её очень долго, они держат её уже так долго, что вокруг них выросло сухое тёмное, а они всё держат. У них нет воды. У них нет звуков. Они не спрашивают. Мы подняли одного — он был неполный, ему не хватало связей, тех связей, что были из мягкого, но мягкое ушло, и Тот, Кто Считает, сказал: мы дадим связи. Мы даём связи. У нас есть, из чего давать, у нас внутри Корпуса много того, что становится связями, если его попросить.

Твёрдый встал. Твёрдый взял нить. Твёрдый не выделил ничего. Пустота — прекрасная вещь, я хотел бы уметь так, я хотел бы не помнить, что Корпус лежит на боку, и не помнить число, и не помнить, что Тот, Кто Слушал, растёт в стену, но я помню, у меня нет пустоты, во мне тоже что-то есть, что хочет вниз.

Мы подняли многих. Мы подняли всех, кто лежал под камнями, и ещё тех, кто лежал без камней, дальше, где ровное снова становится сухим тёмным. Одни были большие, другие маленькие, совсем маленькие, у маленьких кости были тонкие, как нити, и Тот, Кто Считает, сказал, что маленькие плохо держат, и мы посадили маленьких у Узла просто держать концы, и они держат, они сидят рядом и держат концы, и один из них принёс с собой круглое на верёвочке, и это круглое всё время крутится, когда маленький поворачивает голову.

Это надо запомнить: они поворачивают головы. Не все, но некоторые. Они держат нить, и ничего не выделяют, и не спрашивают, а потом поворачивают головы туда, где ровное, где камни, и стоят так, пока Тот, Кто Считает, не тронет их за связь. Я не знаю, что это. Тот, Кто Считает, говорит, что это ничего, это остаточное, это как-то, что Корпус до сих пор иногда пытается встать. Может быть. Может быть, это остаточное. Но я смотрю, как они поворачивают головы, и думаю, что у твёрдых тоже что-то есть внутри, что хочет вниз, только не вода, что-то другое, и я не знаю, чем это чистить.

II

Ныне, когда мне позволено писать, — а позволено мне писать много и без помех, ибо скучно в тюрьме не только мне, и ничто так не располагает к сочинительству, как каменные стены, надежная охрана и полное отсутствие перспектив, — я хочу изложить события той осени 1761 года от Рождества Христова со всею возможной точностью, дабы тот, кто прочтёт эти листы после меня, знал: писавший их не был безумен, а если и был, то безумие его имело упорядоченную, стройную систему и даже, смею сказать, некоторую элегантность.

Имя моё Иоахим Реннер. Я учился в Виттенберге и в Лейпциге, изучал медицину, анатомию и то, что в тамошних аудиториях именовалось философией природы, а в судебных протоколах Верхней Лужицы получило иное, менее почтенное наименование. Я не стану здесь спорить с протоколами. Скажу лишь, что занятие моё — ars necromantica, как назвал бы её Агриппа, или, как предпочитал говорить мой учитель, наука о том, что остаётся после жизни, — есть искусство, а не злодейство, и как всякое искусство может быть применено и к добру, и ко злу, и, что случается чаще всего, к делам мелким, обыденным и вовсе не заслуживающим внимания Святой Церкви и уголовного суда барона фон Гершдорфа.

Вопрос, который занимал схоластов, — где пребывает душа между смертью и Воскресением, — интересовал меня мало. Меня интересовало другое: что пребывает в костях. Ибо кости, как учит Везалий, суть каркас, fundamentum corporis, а всякий каркас хранит форму даже тогда, когда крыша строения обрушилось. И вот эту-то форму, этот отпечаток бывшего, я и научился, за долгие годы и не без ошибок, пробуждать, направлять и — что важнее всего и чему учат последним — укладывать обратно. Каждый, кто поднимал мёртвого, знает: поднять легко. Трудно уложить. Об этом молчат гримуары, и об этом я хотел бы сказать прямо, потому что в дальнейшем это будет иметь значение.

В темнице города Лёбау я пребывал уже четвёртый месяц. Обвинение гласило, что я вопрошал покойника о месте, где зарыты деньги; это была правда, но неполная. Покойник был купец Хауке, деньги принадлежали его вдове, от которой он скрывал тайник много лет, а сам купец, будучи поднят, оказался человеком настолько жадным, что и по смерти не желал открыть клад. Я потратил на него две ночи, добился только ругани и был застигнут ночным дозором, когда выходил из склепа с кочергой, которой сначала сдвигал, потом ставил на место плиту надгробия. Вдова не получила ничего, а я попал под баронский суд. Таков, замечу, частый итог в делах с мертвыми. Много шума — и ничего. А для меня еще меньше, чем ничего.

Что заставляет меня продолжать это безнадежное дело? Любовь к самому искусству, разумеется. И некоторые надежды на лучшее.

Барон Оттокар фон Гершдорф явился ко мне на исходе октября, в среду, ближе к вечерне. Я запомнил это, потому что такие люди в такие места в такое время не приходят. Он был человек грузный, с лицом, в котором свежий деревенский воздух и старое венгерское вино вели давнюю и равную борьбу, и он вошёл в мою камеру так, как входят в хлев, — с отвращением, но сознавая необходимость свершить этот подвиг.

— Реннер, — сказал он, кривя физиономию от местных видов и запахов, — вы, говорят, учёный человек.

Я поклонился, насколько позволяла цепь.

— Вам здесь удобно? — поинтересовался барон, окидывая взглядом сырые стены и охапку гнилой соломы у меня под ногами.

— Нет, конечно, — ответил я.

Барон удовлетворенно кивнул:

— Так и должно быть.

— Вас тоже беспокоит некое неудобство, раз вы соизволили посетить меня неофициально и без палача, — изложил свои выводы я.

— Крестьяне из Веттерсдорфа, — отвечал барон, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, — жалуются на мертвецов.

Я ответил, что крестьяне из Веттерсдорфа жалуются на мертвецов с тех пор, как стоит Веттерсдорф, и что если бы он, барон, вешал меня за каждого блудного мертвеца, о котором мне доводилось слышать в этих краях, верёвки в княжестве закончились бы за три дня. Барон не улыбнулся. Он был не из тех, кто улыбается по любому поводу, и, как я понял позже, ему сейчас и вовсе было не до шуток.

— Не эти мертвецы, — сказал он. — Не такие. Не выдумки, не призраки, не духи. Дела гораздо хуже. Целое кладбище при старой чумной церкви, за Хоенбергским лесом опустело. Могилы раскрыты, словно их раскопали изнутри. Лесничий Кребс видел полсотни мертвых — они ходят там, в лесу, в глубине, у Волчьей балки, и что-то делают. Не нападают на живых, не выходят к деревне. Он говорит — трудятся, словно на мануфактуре. Не сиди вы с лета на цепи в моей надежной темнице, я предположил бы, что это ваших рук дело, доктор. Но, учитывая обстоятельства, просто развожу руками. Вы знаете по именам своих коллег, кто мог бы устроить в моих землях подобное непотребство?

Я спросил, что говорит господин лесничий о том, кто ими распоряжается. Сам-то я, как справедливо заметил господин барон, вынужденно отошел от дел и потерял связь с нашим научным сообществом.

— Кребс говорит, — барон помолчал, — что там в лесу источник света. И что он не видел при мертвецах никого из ваших кукловодов. По крайней мере, никого живого. Он довольно смелый, этот лесничий Кребс. Но больше в тот лес не ходок. Слег якобы с болезнью, отказывается выходить из дома. Притворяется, конечно. Просто не хочет.

Я спросил, сколько своих людей барон туда посылал кроме лесничего.

— Двоих егерей. Вернулся один, и больше он не егерь. Дезертировал со службы в ту же ночь.

Тут я должен объясниться перед читателем, ибо он вправе спросить, отчего барон, имея в своём распоряжении пастора, гарнизон и епископскую консисторию в Баутцене, пришёл к человеку, которого сам же намеревался повесить. Правда, не торопился. Предчувствовал, что я ему пригожусь.

Ответ прост и печален: шла война. Пруссаки и австрийцы уже четвёртый год топтали Саксонию и Лужицу, гарнизон Лёбау состоял из шести инвалидов, пастор Веттерсдорфа умер от горячки в августе, а консистория в Баутцене отвечала на письма примерно с той же скоростью и охотой, с какой мёртвый купец Хауке делился со мной и своей вдовой местонахождением тайника с деньгами. Барон остался один против неведомого зла. Для тех, кто мало знает о наших делах, некромагия это всегда плохо. Очень плохо. Это даже не зло, она попросту противоестественна. Но, будучи один, барон поступил так, как поступает всякий разумный человек, оставшийся наедине с бедой: он пошёл к тому, кто в этой беде разбирается, невзирая на то, что говорят об этом человеке и его искусстве.

— Если вы это прекратите, — сказал барон, — смертный приговор будет заменён изгнанием. Если нет, — он пожал плечами, и я оценил честность этого жеста, — повешение заменят на костер. Наше непростое время требует радикальных решений. Огнем боролись мои предки против вашего брата некромагика в добрые старые времена, а нет ничего более нового в мире, чем хорошо забытое старое. Может быть, сожгу одного некроманта — убоятся прочие и уберутся из леса сами.

Я думал недолго. Сказал, что понадобятся мои инструменты, изъятые при аресте, письменные принадлежности, лошадь, если найдётся, и — тут я замялся, ибо знал, как это будет принято, — мой брат.

— Ваш брат, — сказал барон медленно, — убит под Хохкирхом. Три года назад. Это записано в вашем деле.

— Да, — сказал я. — Совершенно верно. Он ждёт меня у Полевого креста, за городскими воротами. В город-то ему нельзя.

B

III

Узел собирается. Это надо запомнить, чтобы не было страха, когда он снова разойдётся, а он разойдётся, потому что твёрдые держат хорошо, но держат только то, что им дали, они не держат где.

Я объясню про где, потому что это важно, и потому что Тот, Кто Считает, не понимает, он считает, он не держит форму, он не знает, что форма — это не только что, но и где. Узел — это не сорок нитей и не шестьдесят нитей. Узел — это сорок нитей в правильном где, а если где неправильное, то это не Узел, а просто много нитей, которые держат много рук, и холодное ползёт по ним всё равно, только медленнее.

Твёрдые не знают где. Они держат нить и стоят. Когда мы двигаем их — они двигаются. Когда мы не двигаем — они стоят и иногда поворачивают головы. Чтобы Узел собрался, надо, чтобы кто-то держал где сразу для всех, чтобы кто-то был как Тот, Кто Слушал, но он растёт в стену, он уже почти весь стена, я заходил смотреть, у него осталось только немного лица, и лицо было спокойное, и я хотел бы так.

Мягкие знают где. Это плохо, это странно, но это так: мягкие не держат форму, у них вода внутри, но они знают где, они всё время знают где, они не могут не знать. Тот мягкий, который убежал, — он бежал очень точно, он бежал в где, он не ударился ни об одно сухое тёмное. Тот, Кто Считает, говорит, что это случайность. Тот, Кто Считает, многое называет случайностью, потому что случайность не надо считать.

Мы пробовали дать где через связи. Мы пробовали быть где сами, но нас трое, и мы не умеем быть в сорока местах, у нас нет для этого частей, мы оставили эти части дома, потому что они не нужны, дома все и так знают где. Мы пробовали дать где большому твёрдому — самому большому, у него длинные кости, и на костях следы, будто его когда-то били железом, — и он стоял и держал где очень хорошо для себя, и не понимал, что надо для всех. Он поворачивал голову к ровному. Он поворачивал голову чаще всех. Маленький с круглым на верёвочке сидит теперь всегда рядом с ним, я не знаю почему, мы их так не ставили.

Тогда я пошёл на край сухого тёмного, туда, где оно кончается, и посмотрел на мягких издалека. Мягкие живут в низких Корпусах, которые не летают и стоят правильно, не на боку. Из Корпусов идёт дым, и звуки, и запах воды. Мягкие ходят между Корпусами и всё время что-то несут, и кладут, и снова несут, и это похоже на Узел, только очень плохой Узел, который никогда не соберётся. Я смотрел долго. Стало тёмное, и мягкие спрятались в Корпуса лежать с закрытыми глазами, и я хотел уйти, и тут увидел одного, который не спрятался.