Читаем Архив Долки онлайн бесплатно

Долки — прибрежный городок, от Дублина милях, наверное, в двенадцати к югу, на побережье. Город этот неправдоподобен, нахохлен, тих, делает вид, что спит. Улицы его узки, не вполне очевидны как таковые, а перекрестки их — словно бы случайны. Мелкие лавки смотрятся закрытыми, однако на самом деле работают. Долки выглядит скромным поселеньем, кое, по ощущениям путешественника, должно существовать бок о бок с населенным пунктом первостепенной важности и достоинства. Так и есть: Долки — паперть небесного созерцанья.

Узрите же. Взойдите затененной унылой тропой, что подобна проулку, per iter, так сказать, tenebricosum^{1}, и посмотрите, как внезапно разразится, словно по волшебству отдернули занавес, она. Да, Вико-роуд.

Боже праведный!

Сама дорога мягко загибается вверх, и за невысокой стеной слева от пешеходной тропы простирается очарование: каменистое разнотравье, стремительно ниспадающее к словно бы игрушечной железной дороге где-то там, внизу, и за нею — безмерное вечное море, что покойно шевелится на громадных просторах залива Киллини. Высоко в небе, кое соединяется с ним по шву вовсе не безупречному, к востоку безмолвно тянется с натугою караван легких облаков.

А что же справа? Чудовищное высокомерие: могучее гранитное плечо вздымается все выше, пальто его из дрока и орляка отделано жестким галуном сосны, ели, пихты и конского каштана, а далее — изящными купами стройного, въедливого эвкалипта, и всё это — прелесть мягко трепещущих листьев, сумбур света, цвета, дымки и изобильного воздуха, чудо, кое сплошь виридоново, вселиственно, вертикально, венчиково, вихрево, в тени ветвей — даже вечеренно. О небеси, уж не просочилось ли что из словаря сержанта Фоттрелла?

Но отчего название такое — Вико-роуд? Следует ли здесь, в великолепии этом, вспомнить некоего философа^{2} и его видение удела человеческого на Земле: тезис, антитезис, синтез, хаос? Вряд ли. А следует ли сравнить сие с Неаполитанским заливом? И думать не стоит, ибо в Неаполе положено быть жаре и превозмогающим тяготы иссушенным итальянцам — и никакого нежного ирландского небосклона, никаких ветерков, что кажутся почти цветными.

На громадном расстоянии впереди и выше посильно разглядеть маленький белый обелиск, воздвигнутый над несколькими ступенями, где можно сидеть и созерцать все это зрелище: море, полуостров Хоут на той стороне залива, а вдалеке справа — смутные очертанья гор Уиклоу, синие либо серые. Уж не в честь ли Создателя всего этого великолепия воздвигнут был памятник? Нет. Быть может, в память о достославной ирландской личности, кою Он когда-то сотворил, — Иоанна Скота Эригена, вероятно, или же, допустим, Парнелла?^{3} Разумеется, нет: в честь королевы Виктории.

Майкла Шонесси донимала Мэри. Праздно мелькала она, искусительно, на закраинах его сознания: темно-карие глаза, светлые волосы, мягкость и вместе с тем — достоинство. Она воистину была ему докукой, однако вечно где-то рядом. Он нахмурился и сжал кулак, но прерывистое бормотание прямо у него за спиной возвестило о приближении Хэкетта.

— Как она поживает, — спросил он, поравнявшись, — эта благочестивая твоя Мэри?

Вовсе не впервые этот смазливый мужлан явил способность угадывать мысли — мерзкое дарованье.

— Не лезь не в свое дело, — нелюбезно ответил Шонесси. — Я вот никогда не спрашиваю про даму, которую ты именуешь Астериск Агнес.

— С нею все очень хорошо, если тебе интересно, спасибо.

Они двинулись дальше, вяло держась за свои влажные купальные принадлежности.

В низкой береговой стенке имелась крошечная брешь, через которую можно было попасть на ухабистую тропу к железнодорожным путям далеко внизу, а там пешеходный мостик вел к купальне под названием «Белая скала». У этой бреши стоял человек, кое-как опираясь о стену рукой. Приблизившись, Шонесси увидел, что человек тот худощав, высок, гладко выбрит, а на чрезмерно крупной голове его редкие светловатые волосы расчесаны на пробор.

— Бедолага поранился, — заметил Хэкетт.

Лицо человека было мирно и сдержанно, но чуть искажено гримасою. Обут в сандалии, правая ступня в области большого пальца запачкана свежей кровью. Они остановились.

— Вы поранились, сударь? — спросил Хэкетт.

Человек вежливо оглядел того и другого по очереди.

— Видимо, да, — отозвался он. — Там, внизу, повсюду объявления об опасностях моря. На суше обычно куда больше опасностей. Я расшиб палец на правой ноге о маленький острый осколок гранита, которого не заметил на этой чертовой тропе.

— Наверное, мы бы могли вам помочь, — сказал Шонесси. — С удовольствием проводили бы вас к гостинице «Рапс», в Долки. Нашли бы вам аптекаря или, вероятно, врача.

Человек чуть улыбнулся.

— Любезно с вашей стороны, — ответил он, — но я сам себе врач. Может, вы могли бы посодействовать и проводить меня домой?

— Ну разумеется, — сказал Шонесси.

— Далеко ли вы живете, сударь? — спросил Хэкетт.

— Вон там, — сказал человек, указав на возвышавшиеся деревья. — С пораненной ногой взбираться тяжко.

Шонесси понятия не имел, что на указанной твердыне имеется дом, но почти напротив была крошечная калитка, различимая в грубой ограде вдоль дороги.

— Если только вы уверены, что дом там есть, — бодро сказал Хэкетт, — мы почтем за честь уместно облегчить ваши тяготы.

— Достоинство этого дома в том, что почти никто, кроме почтальона, о нем не ведает, — ответил человек доброжелательно.

Они пересекли дорогу — сопровождающие легонько поддерживали пострадавшего под локотки. За калиткой узкая, но довольно гладкая тропинка прихотливо пробиралась вверх меж древесных стволов и кустарников.

— Пора бы мне представиться, — проговорил раненый. — Мое имя Де Селби.

Шонесси объявил свое, добавив, что все зовут его Миком. Он обратил внимание, что Хэкетт представился просто мистером Хэкеттом; в этом Мику почудилось вежливая отстраненность, вероятно — высокомерие.

— В этих местах, — отметил Де Селби, — поразительное обилие недотеп, обормотов и паскудников. Искусны ли вы, господа, в ирландском языке?

От такого non-sequitur[1] Шонесси оторопел — в отличие от Хэкетта.

— Я о нем знаю премного, сударь. Прекрасный язык.

— Так вот, слово mór означает «большой». У меня перед домом — мы уже близко — имеется лужайка, для местного ландшафта на удивление просторная. Я подумал назвать дом, соединив слова mór и «ширь». Слово-гибрид, разумеется, так что с того? Нашел я в Долки мызгуна по имени Тейг Макгеттигэн. Он местный извозчик, рукодельник и синоптик: совершенно нет ничего такого, чего бы он не умел. Я попросил его изобразить на воротах это название, сказал нужные слова. Но погодите — сейчас сами увидите, что получилось.

Дом уже показался в виду — приземистая вилла из дерева и кирпича. Они приблизились, и лужайка Де Селби и впрямь оказалась довольно обширной, однако, увы, то был покатый простор, заросший жесткой, косматой травой, расцвеченной пазником. На деревянной калитке красовалось нанесенное черной краской название: «ШУР-МУР». Шонесси с Хэкеттом прыснули, а Де Селби замысловато вздохнул.

— Ну, боженька свидетель: я всегда чуял, что Тейг — наш местный Леонардо, — фыркнул Хэкетт. — Я с этим шельмецом близко знаюсь.

Они осторожно протиснулись внутрь. Ступня у Де Селби теперь уж была не только окровавлена, но и замурзана.

— Наш покалеченный приятель, похоже, вполне себе приличный сегоша[2], — отметил Хэкетт из своего кресла. Де Селби удалился применить «лечение к своему pedal pollex[3]», и гости с любопытством глазели по сторонам, разглядывая комнату. Она была продолговатой по форме, просторной, с низким потолком. Нижние дюймов восемнадцать стен сплошь отделаны полированными панелями, в остальном же оклеены выгоревшими зеленоватыми обоями. Никаких картин. Два тяжелых книжных шкафа красного дерева, набитые до отказа, стояли в нишах по обе стороны от камина, у пустой же стены комнаты размещался объемистый поставец. Множество стульев, маленький столик посередине, а у дальней стены — довольно большой стол, нагруженный всевозможными научными инструментами и приборами, в том числе и микроскопом. Над всем этим нависало нечто, похожее на мощную лампу, а слева стояло лиеровское фортепиано^{4} с нотами на пюпитре. Со всей очевидностью, жилище холостяка, однако чистое и опрятное. Музыкант ли он, врачеватель, богодухновенный, землемер-фармацевт… ученый-гений?

— Уютно он тут устроился, так или иначе, — сказал Мик Шонесси, — и очень хорошо спрятался.

— Он из тех, — отозвался Хэкетт, — кто способен замышлять любые потехи — в эдаких тайных штаб-квартирах-то. Глядишь, окажется опасным типом.

Де Селби вскоре вернулся, довольный, и занял свое место посередине, встав спиной к пустому камину.

— Поверхностное повреждение сосудов, — отметил он любезно, — все теперь промыто, продезинфицировано, умащено и забинтовано, обратите внимание, так, что непроницаемо даже для воды.

— Хотите сказать, что собираетесь и дальше купаться? — спросил Хэкетт.

— Разумеется.

— Браво! Ай да молодец.

— О, что вы, такова моя работа. Кстати, не будет ли неуместным поинтересоваться, чем вы, господа, занимаетесь?

— Я — скромный госслужащий, — ответил Мик. — Работу свою терпеть не могу, пошлую ее атмосферу и этот сброд — моих собратьев по конторе.

— У меня все еще хуже, — сказал Хэкетт с притворной скорбью. — Я работаю на отца, он ювелир, но при этом очень осторожен в обращении с ключами. Повысить себе заработок — никаких возможностей. Наверное, можно именовать меня ювелиром или, допустим, под-ювелиром. Или же фальшь-ювелиром.

— Очень интересная работа, ибо я в ней немножко сведущ. Граните ль вы камни?

— Иногда.

— Да. Ну а я — богослов и физик, в науках, что объемлют многие другие — эсхатологию и астрогнозию, например. В покое этой части света возможно подлинно мыслить. Думаю, мои изысканья почти завершены. Но позвольте на миг вас развлечь.

Он присел за фортепиано и после нескольких неторопливых фраз взорвался звуками, которые Мик с невысказанным остроумием назвал безудержной хроматической дизентерией, что была «гениальна» в плохом смысле слова — зачаточна и, по крайней мере на его слух, бессвязна. Хаос сей завершился сокрушительным аккордом.

— Ну, — произнес Де Селби, вставая, — что скажете?

Хэкетт напустил на себя умудренный вид.

— Думаю, я уловил Листа — в его порыве безудержности, — сказал он.

— Нет, — ответил Де Селби. — В основе лежал канон в начале известной сонаты для скрипки и фортепиано Сезара Франка^{5}. Остальное — импровизация. Моя.

— Вы великолепный игрун, — позволил себе лукавое замечание Мик.

— Пусть и лишь развлечения ради, однако фортепиано может быть очень полезным инструментом. Погодите, я сейчас вам кое-что покажу.

Он развернулся к инструменту, приподнял половину крышки на петлях и извлек бутылку желтоватой жидкости, которую поместил на стол. Затем, открыв дверцу внизу книжного шкафа, достал три изящных фужера и графин чего-то похожего на воду.

— Это лучший виски, какой можно найти в Ирландии, безукоризненно изготовленный и безупречно выдержанный. Уверен, вы не откажетесь от тискона[4].

— По мне — лучше не придумаешь, — сказал Хэкетт. — Я гляжу, на бутылке нет этикетки.

— Благодарю вас, — сказал Мик, принимая от Де Селби щедро наполненный фужер. Не был он охоч ни до виски, ни до иных дурманов, уж если на то пошло. Но приличия прежде всего. Хэкетт последовал его примеру.

— Вода — вот, — подсказал Де Селби. — Не посягайте на чужих жен и никогда не разбавляйте виски. На бутылке нет этикетки? Верно. Это я изготовил сам.

Хэкетт сделал осторожный глоток.

— Надеюсь, вы знаете, что виски в бутылках выдерживать нельзя. Впрочем, должен сказать, на вкус это хорошо.

Мик и Де Селби разом отхлебнули по умеренному глотку.

— Дорогой мой дружище, — ответил Де Селби, — о хересных бочках, температуре, подземных хранилищах и прочих излишествах я знаю все. Но в нашем случае никакие эти условия не требуются. Сие виски было изготовлено на прошлой неделе.

Хэкетт в своем кресле подался вперед от изумления.

— Что-что? — воскликнул он. — Виски недельной давности? Тогда это никак не виски вообще. Боже милостивый, вы нам сердечный приступ хотите устроить или растворить нам почки?

Вид у Де Селби сделался игривый.

— Вы же сами видите, мистер Хэкетт, я тоже пью это восхитительное снадобье. И я не сказал, что этому виски — неделя. Я сказал, что оно изготовлено на прошлой неделе.

— Ну, нынче суббота. День-другой — не повод для спора.

— Мистер Де Селби, — вкрадчиво встрял Мик, — очевидно, вы проводите различие в сказанном вами, и здесь имеется некоторая тонкость терминологии. Я чего-то не улавливаю.

Де Селби принял порцию снадобья, кою можно было б описать как основательную, и тут же на кротком лице его возникло выражение апокалиптической торжественности.

— Господа, — сказал он отсутствующим тоном, — я овладел временем. Время именуют событием, вместилищем, континуумом, ингредиентом Вселенной. Я в силах устранить время, свести на нет его видимый ход.

Задним числом Мику показалось забавным, что Хэкетт в этот миг глянул на часы, быть может — невольно.

— У меня время все еще идет, — прохрипел он.

— Ход времени, — продолжил Де Селби, — рассчитывается относительно движений небесных тел. Оные же как определители природы времени обманчивы. Время изучали и делали о нем заключения многие с виду трезвомыслящие мужи — Ньютон, Спиноза, Бергсон, даже Декарт. Белиберда постулатов относительности Эйнштейна — бесчестная и уж точно липовая. Он пытался сказать, что время и пространство не имеют истинного существования по отдельности и постигать их можно лишь совместно. Занятия, подобные астрономии и геодезии, человечество попросту сбивают с толку. Улавливаете?

Поскольку смотрел он на Мика, тот уверенно тряхнул головой, но решил, что стоит еще раз прилежно хлебнуть виски. Хэкетт хмурился. Де Селби подсел к столу.

— Соображение о времени, — сказал он, — в критериях интеллектуальных, философских или даже математических есть бессмысленность и занятие для халтурщиков. В подобных недостойных распрях какой-нибудь хлыщ от духовенства, обращаясь к понятиям вроде бесконечности или вечности, неизбежно вызывает у публики своего рода церебральную каталепсию.

Мик решил, что тут уместно что-нибудь сказать, сколь угодно глупое.

— Если время иллюзорно, как вы, судя по всему, предполагаете, мистер Де Селби, как же тогда выходит, что вот ребенок рождается, со временем превращается в юношу, затем в мужчину, далее в старика и наконец — в бессильного беспомощного калеку?

Легкая улыбка Де Селби знаменовала его возвращение к добродушному настрою.