Читаем Arca, in quam...(СИ) онлайн бесплатно

========== 1. Городские сказки ==========

Петербург умеет рассказывать сказки — заслушаешься. Нужно лишь уметь их различить, уловить за назойливым грохотом повседневности, за гундосыми гудками машин и суетливыми криками на улицах, у магазинов. Даже если нет особого дара ловить за ящериный хвостик шепоток мира, внимать его сладкозвучным легендам, достаточно дать ему понять, что хочешь услышать. Он прильнет, прильет полноводной Невой, омоет с ног до головы, даря пугающую, истинно трезвую ясность.

Виттория проходит по улицам (шумная Малая Садовая, Итальянская ее любимая, приятно перекликающаяся с историей Виттории, заворот Кленовой — и выше, выше, к родному отцу Петру), любовно оглаживает взглядом невысокие дома со старыми фасадами. Она каждый день видит тут старую, дряхлую уже фигуру горгульи вон там, под карнизом; она кивает страшной морде степенно, вежливо, здороваясь со старой знакомой. Волнуется, что однажды и не увидит горгулью, что та упадет и рассыплется на мелкие обломки, и тогда Виттория погибнет вместе с ней; часть ее отомрет безвозвратно, если не станет питаться зыбкими сказками, которые ей украдкой нашептывала эта чудовищная, но милая взгляду фигура.

На нее обращают внимание. Взгляды и откровенно сальные, гадкие, и вдохновенные, заинтригованные. Народ любит, когда у кого-то есть тайна; отсутствие загадки здесь, в Петербурге, почти дурной тон. Люди тянутся к ней, к горячим южным чертам, к осколку солнца — это особо ценно в туманном дождливом городе. Виттория смотрит не на них, она жадно внимает городу, слушает, слушает, пьянится им, и ей никто не нужен больше, кроме уютных узких улочек. Идет гулять, надевая большие накладные наушники, отгораживаясь от мира, отчеркивая себя. Кто-то подталкивает Витторию в спину на Невском, когда она, затаив дыхание, стоит посреди улицы. Она даже не замечает.

Невский проспект, отпечатанный в вечности, — главная нить в плетении города, живо бьющаяся, мощно стукающая артерия. Она бродит бесконечно, путается в направлениях, наклоняется над слабо плещущей Фонтанкой, улыбается едва различимому своему отражению. Виттория идет по проспектам и набережным, вдыхает густой свежий дух, веющий с моря, заглядывает в тенистые сентябрьские сады.

Поток течет. Над головами остро возвышаются демонские рога, чуть загнутые назад, нагло покалывающие сумрачное небо Петербурга. Гвалт и вой где-то позади. Компания беззаботных детей несется вихрем: человеческие детеныши и полуобернувший волчонок. Мирно спорят два инквизитора; у одного она видит стаканчик кофе, на котором нет имени, и стальные глаза, отражение неба, у второго — остренькие бесовские рожки и радостный влюбленный оскал. Их Виттория засекает частенько в любимых своих местах, куда она приходит, чтобы прижаться плечом к знакомой стене с выщербиной, приникнуть к ней ухом.

Они даже подмигивают друг другу. Те, кто умеет слышать город и его бушующую изнанку, кто любит его безвозмездно и истово, легко находят друг друга среди пестрых прохожих. Ей интересно, что город рассказывает другим, открывает ли то же или дарит новые истории. Спросить напрямую не позволяет страх показаться безумной; впрочем, немного не в себе они все в этом достоевском городе, приманивающем нечисть.

Худший страх Виттории — что город замолчит. Что она предаст его доверие, если скажет кому хоть слово. Она слышит отзвуки мазурки, глухие выстрелы, снежный хруст, упоенный вопль революции. Проходя по улицам просто так, спеша в университет, она улавливает визг самолетов над головой, слышит рев авиаудара и едва не пригибается сама, едва не падает на землю.

Город живет и помнит. Шепчет, клокочет болотно, бает страшные и смешные обрывки истории, хранящиеся в цветной шкатулке: о людях и нелюдях, притаившихся на клочке между Россией и холодным морем, об их мелких делах и великих мечтах. Только прислушайся — он охотно откроет тебе изнанку мира и проведет за руку. Он подарит целый мир, в котором можно потеряться, но за который Виттория цепляется до онемения похолодевших пальцев — потому что она живет, пока слышит.

========== 2. Венок из остролиста ==========

Когда идешь в лес за грибами, нужно непременно брать с собой компас, телефон, но еще лучше — охапку поисковых амулетов, потому что связь в Ленинградских лесах, пропахших болотной хмарью и прелой листвой, работает крайне хреново, компас сходит с ума и вертит стрелкой, как оголодавший пес — хвостом. А магия — она везде течет, ее кругом навалом, особенно в таких древних местах, почти не тронутых человеком. Таится она на изнанке мира, посверкивает изредка между деревьев — или то тонкие струны паутинок перебирает легкий ветерок.

Но у него нет ничего, ни колдовства, ни человеческих изобретений, — и потому Тимофей стыдливо косит на деревья, словно ждет, что они станут обвинять незадачливого путника. Лес молчит, только шебуршит листьями, что срываются с пожелтевших крон и падают ему на голову. Метко так летят.

Становится темнее; Тимка ежится, натягивает капюшон куртки на голову, сует руки под мышки. Согреться не получается, и он бредет, не разбирая дороги, спотыкаясь на кочках и приругиваясь себе под нос. Надежда одна: вдалеке сверкнут огоньки их костерка и магических фонариков — совсем без батареек работают, чудо! Но в лесу темно и тихо.

Еще Тимофей вспоминает, что кто-то из ребят — оборотень, может, смогут по следу пойти. Только превращается Ваня — или все-таки Кеша? — не в грозного волколака, а в какую-то мелкую зверюшку… Да нет, уже бы нашли.

Глупо попался: грибы хотел собрать, увлекся. Предупреждали его, что лес наглых и жадных не любит, что нельзя с ним так, обирать, обдирать, а он радостно нарвал целую корзину отборных белых, а потом обернулся и понял, что деревья все перемешались, поменялись, перепутались, никак не разобрать… Корзину-то Тимка кинул еще с километр назад — и жалко ведь так было, от сердца отрывал. А ведь девчонок хотел впечатлить, грибов на суп натащить…

Ему страшно хочется закричать от досады — и немного от страха, потому что ночевать ему в какой-нибудь норе под деревьями не хочется. И еще нога чешется вмазать по ближайшему стройному стволу, но в глубине разноцветной осенней чащи что-то гулко угукает и охает, перекликается. Лес обижать нельзя — это Тимофей уж понял.

Дорожка-тропинка путается, ведет как будто обратно. Тут не понятно: видел он это кривое дерево или нет? В голове у Тимки копошатся самые разные мысли, роятся: а если не найдется он? А как в лесу выживать? Мох — он вроде бы с севера растет, а что у нас на севере, море? Эдак он к старости до него дойдет, если не сожрут его какие-нибудь волки… Мысли о волках отдается неприятным холодком по спине. Или это ветерок опять?

Когда-то давно Тимофей читал про мальчишку, который в тайге выживал — там еще что-то про озеро, кажется, было и про рыбок. Ни тепло ни холодно ему от этого рассказа, одно Тимка твердо запомнил из того далекого урока литературы: никогда не теряйтесь в лесу.

Справа мелькает белая тень, и — ей-Денница — он едва на дерево не взлетает.

— Не бойся, — слышится заливистый девичий смех, будто птичка поет, тренькает. — О, бедный, ты заблудился? Дядюшка сжалится! Не жесток он, ты не так уж его обидел — он только проучить хотел!

Из темноты выныривает миловидная девушка, хохочет, хватает его за руку. Личико свежее, радостное, будто озаренное — единственное, что Тимофей видит перед собой. Глаза цвета летней душистой травы, копна темно-русых, гладких и блестящих волос. В длинном белом платье, легком слишком, а сама босая — от нее веет холодком, а руки сквозь тонкие пальцы проскальзывают, проваливаются. Улыбка только греет. А сама она совсем не живая.

Запоздало Тимофей замечает, что она в причудливом венке из остролиста: колючие листочки топорщатся, багряные капельки ягод застыли. Ведь не сезон совсем, душистый остролист — это Рождество, но венец на ней вечный, завязший во времени — как и она сама.

— Кто ты? — онемело спрашивает Тимка. Она смехом стирает страх, будто омывает им лицо, освежает мысли.

— Я здесь живу, — говорит она, дергая плечиком. — Я здесь умерла, но дядюшка Леший меня приютил, не отпустил: мне так не хотелось уходить. Я ведь поблизости — тут в деревеньке — жила.

— И меня ты тоже… не пустишь? — настороженно бубнит Тимка. Клацает зубами от холода, дробит вдох.

— Глупый! — снова смеется она, радостная такая, сияющая. — Я тебя провожу! Вот был бы охотник какой, что телят стреляет — не отпустила бы, а ты человек хороший, лес знает, чувствует. Только городской совсем, пахнешь ржавчиной и бетоном, Невою… — Она виновато морщит носик. — Первый раз у нас в гостях?

— Первый. С ребятами из универа поехал, у них традиция…

— Знать будешь! — Грозит пальчиком. — Разве не учили тебя, как грибы нужно собирать? Сорвать, поклониться хозяину леса, непременно спасибо сказать, тогда белые сами под ноги сыпаться станут.

Тимка хлопает глазами, как выпавший из гнезда совенок. Медленно, со скрипом он начинает осознавать, что попал в совсем другой мир, где действуют иные законы, где оживают присказки из детских сказок и народных певучих легенд. Да разве знает он об этом, истинно городской? На курсе вампир, ведьмы, пара демонов (их и в Аду неплохо учат), еще кто-то: не то проклятый, не то придуривается. Эка невидаль! А здесь все иное, зыбкое, природное…

— Ты Лешего не уважил — получай, он тебе дорогу закольцевал, — говорит ему девушка в венке, мавка, навка — кто она?.. — Да ничего, я выведу. В первый раз тебе наука будет…

Идти совсем недолго, и Тимка чувствует себя дураком, заблудившимся в трех соснах. Вот и знакомая прогалина, вон там лагерь, дальше лес прорезает речушка… Уже отсюда пахнет горячей гречкой, которую варят в котелке, и у Тимки призывно бурчит в животе. Один шаг — выйти из тени, показаться девчонкам у костра, чтобы они кинулись на шею; может даже, сказкой их побаловать… Но Тимофей оборачивается, чтобы девушку эту чудную поблагодарить, но ее нет, только осинки стоят. И все-таки он кланяется — в пояс, почти до земли. Насмешливо чирикает птичка в густой рыжей листве.

Задумчивым Тимка возвращается в лагерь, а там никто будто и не удивлен, что он на целый день пропадал: уходил ведь еще засветло. И потерянную корзину не спрашивают, а потом вдруг наталкиваются на нее, полную грибов, у самого костра, а кто принес — не помнят, хоть убей.

На входе в его палатку лежит лохматый венок из остролиста — оберег от злых сил. На память.

========== 3. Тыквенный латте ==========

Нет во всем Петербурге места более спокойного и размеренного, чем кофейня на самом краю улицы — притаилась почти что в центре, спряталась за блестящими дверями, не различить среди сотен других — безликих. А внутри тепло, пахнет сладостью и чем-то еще травянистым, дразнящим, но приятным, лекарственно унимающим всю печаль: шалфей, быть может? Столики с всегда чистыми скатертями, высокие барные стулья ближе к стойке бариста — здесь любят говорить. Но посетителей никогда не бывает много.

Сидя в уголке, Маша перебирает тетрадки, стукает пальцем по сияющему экрану планшета, от которого у нее болезненно горят глаза. Она путается в обложках, царапает одну — ноготки соскальзывают, она сердито сопит. Перед глазами, хоть закрывай их, хоть держи открытыми (а лучше — спички подставляй), мелькают бесконечные округлые строчки конспектов, выписанных ее аккуратным почерком, росчерки цветных маркеров, цифры дат, имена давно уж сгинувших в веках людей…

Маша любит учиться. Но когда страниц слишком много, они противно шуршат, ехидно, с вызовом, а запихнуть в голову все-все невозможно, а скоро срез… Маша жмурится и тихонько чихает: продуло на суровых петербургских ветрах. Кутается в серый вязаный свитер.

— Хотите тыквенный латте? — спрашивает у нее вежливый мягкий голос — раздается свыше, и Маша испуганно вздергивает голову.

Рядом с ее столиком стоит вполне приятный человек — молод (Маша бы постеснялась считать, но на тридцать с хвостиком он выглядит), светлоглаз, с каштановыми, чуть вьющимися волосами, стянутыми в аккуратный пучок, с ровной, под линеечку бородкой. Ее подруге, Виттории, он бы не понравился, не любит она таких («Хипстер», — звучит в мыслях чуть шипящее словечко Виты). Это он протирал рамы картин на стенах, пока она мучилась с историей…

— Простите? — переспрашивает она, ерзая.

— У нас акция, — улыбается мужчина теплой такой улыбкой, какая мелькает на лицах детей и блаженных — и она ему удивительно идет, и в сердце у Маши будто бы ласково урчит пушистая кошка под махровым пледом с кисточками. — Сидите тут дольше пары часов — получаете тыквенный латте. Это к Хэллоуину.

— Когда я была маленькой, мне сказали, что Хэллоуин — день рождения Сатаны, — застенчиво признается Маша, потому что как-то с лету догадывается, что он все поймет, что с ним можно говорить о чем угодно. — Конечно, в Аду их не празднуют, это все глупости. Суеверия. Я спрашивала у одного знакомого демона.

Люди живут бок о бок с нечистью, а сказки в памяти еще живы.

— Это старый кельтский праздник — старше нас, — непонятно вздыхает мужчина, — но я рад, что людская память долга и не истирается так быстро, иначе ничего чудесного в мире бы не осталось. Так хотите латте? За счет заведения.

Подумав, она кивает и решается. Это ведь такая мелочь — ей просто хотят сделать приятно; разве можно запретить кому-то творить добро? Маша снова погружается в историю, а пробуждается, когда перед ней ставят чашечку — сладкий кофе с пенкой.

— Спасибо… — говорит Маша, прячась за высоким воротником вязаного свитера.

— Христофер, — подсказывает он. Странное произношение заставляет мысли спотыкаться о необычное имя.

— Маша. Просто Маша.

Улыбаясь, она с наслаждением отпивает глоточек, удивленно косится на него. Выжидательно глядя, Христофер садится напротив, подпирает голову рукой и чуточку щурится, как довольный ленивый зверь. Больше в кофейне никого нет, за окном гаснет день, изнывает на самой грани. В темноте бежать домой совсем не хочется.

— Красивая картина, — произносит Маша бездумно, глядя на портрет женщины, — которую вы протирали. Очень… светлая. Как иконы, знаете? — стеснительно произносит она, озираясь: в мире, где рядом может оказаться демон или вампир, о святости не принято говорить.