Читаем Апостол свободы онлайн бесплатно

Высоко на белой абсиде церкви Богородицы в Карлово зодчий вылепил человеческую руку, указующую на север, и для пояснения приписал: «Зри!». Но напрасно взор путника устремляется вслед за неподвижным указателем в поисках предмета или явления, столь настойчиво предложенного его вниманию; замысел мастера остается загадкой, которая бросает вызов разуму и будоражит воображение.

Если благочестивый мастер хотел прочесть проповедь о величии господних трудов, он не мог найти иллюстрации более подходящей, нежели здешние места. Славный своими садами и великолепными ореховыми рощами, городок Карлово приютился у подножья Стара-Планины среди не имеющей себе равных по красоте Долины Роз, в самом сердце Болгарии. На юге мягких очертаний конические холмы Средна-Горы отделяют долину от жарких равнин Фракии, ее рисовых полей и садов, где зреют персики, инжир и хурма; на севере могучая стена Балканского хребта прикрывает ее от зимних холодов. Здесь сам воздух кажется мягче, а небо — безбрежнее, чем где-либо в Болгарии. Здесь сама природа создала сад, орошаемый прохладными реками и горными потоками, украшенный зелеными лугами и прекрасными, плодоносными деревьями — орехом, сладким каштаном, яблоней, миндалем, черешней, грушей и сливой. Здесь даже поля походят больше на цветочные клумбы, нежели на пахотную землю. Маленькие городишки под красными черепичными крышами — Сопот, Карлово, Калофер, Казанлык — лежат, как зерна гигантских янтарных четок среди полей подсолнуха, виноградников, лаванды, мяты и насаждений знаменитой масличной розы, которая нигде на земле не растет в такой пышности и изобилии, как здесь.

Но возможно, что зодчий, изваявший указующую руку, думал не столько о розах, сколько о шипах, — о страхах и мучениях, которые превращали созданный природой рай в удушливый ад и которые можно было назвать одним словом: турки. Они жили в северной части города, там, куда указывала рука, и даже в тени церкви св. Богородицы было трудно забыть об унижениях рабства. На протяжении веков племя владык запрещало строить церкви, и болгары молились богу тайно, за высокими оградами, в молельнях, наполовину врытых в землю и замаскированных под обычные дома. В то время, когда была построена и освящена церковь св. Богородицы, Османская империя провозгласила реформы, известные под названием Гюльхан Хагги Шериф и Хатт-и Хумайюн, получившие большую гласность и предоставлявшие ее христианскому населению известные права, — если не на деле, то на бумаге; однако болгары давно приучились не попадаться на глаза завоевателям подобно собаке, которая в любую минуту ожидает пинка, и потому строили свои непритязательные церкви подальше от центральных площадей. У св. Богородицы не было ни купола, ни колокольни, в то время как над зеленым морем ореховых садов вздымались белые минареты множества мечетей, и путник, въезжающий в Карлово, мог не сомневаться, что перед ним — город, где власть принадлежит исламу.

Само название Карлово турецкого происхождения и дано в память о Карлызаде Гаази Лала Али-бее, которого султан Баязид II милостиво одарил здешними землями В 1485 году Карлызаде Али-бей построил в новых владениях Куршум-мечеть, а когда уже в преклонном возрасте решил вернуться на родину, в Анатолию, засвидетельствовал свое благочестие, навечно закрепив за мечетью доходы от своих владений в Болгарии.

Обычно болгары тихо и мирно жили в соседстве с турками, — разумеется, при условии, что они вовремя платили налоги, а на все вопросы отвечали со смирением и к ответу присовокупляли взятку; но в любую минуту достаточно было малейшей искры, чтобы вызвать взрыв мусульманского фанатизма, и он заливал окрестности как лава, оставляя после себя слезы и пепел пожарищ. Ничья жизнь и ничье имущество не были в безопасности. Нередко ночную тишину нарушали отчаянные вопли, причину которых никто не смел выяснять. Если болгарин был так неблагоразумен, что жаловался на турка, вскоре в его лавке вдруг возникал пожар без видимых причин. В любой момент можно было ждать, что в ворота постучат и хозяина вызовут в конак;[1] вызов падал на его голову как гром с ясного неба и мог кончиться приятельской беседой с каймакамом[2] за чашкой горько-сладкого кофе или пытками и ссылкой в раскаленную базальтовую пустыню Диарбекира, за тысячи километров от дома, в безлюдные горы Малой Азии.

По всей Болгарии пели не только о любви юноши к девушке, не только о радостях и печалях обычной жизни; песни повествовали о ее ужасах с обыденной простотой, от которой даже сегодня стынет в жилах кровь и сжимается сердце. Песни рассказывали о том, как женщин уводят в цепях в рабство, отрывая от их родного дома и детей; об украденных невестах; о насильственном обращении в ислам; о пытках и допросах, о тюрьмах и казнях.

Дома в городе стояли спиной к мощеным улицам, а пышные сады прятались за белеными стенами двухметровой высоты, крытыми черепицей. Турецкое иго заставляло болгар прятаться, уходить в себя; каждая семья огораживалась каменными стенами, внутри которых пыталась создать оазис уюта и гармонии в зыбком море неуверенности в завтрашнем дне и страданий. Снаружи гладкие белые стены строги и неприступны, как стены крепости или монастыря, однако стоит прохожему ступить за массивные, утыканные гвоздями ворота, и он окажется в миниатюрном раю, созданном руками человека, поражающем обилием красок и оттенков, где царит мир и гостеприимство. Дворы аккуратно вымощены камнем, составляющим геометрический узор, в домах побогаче стены украшены фризами и росписью; балюстрады увиты ломоносом и вистерией, на верандах ярко цветет герань и бегония. Цветы и плодовые деревья, какие только можно себе вообразить, от простеньких фиалок до экзотических олеандров и алых гранатов, наполняет сад ароматом, игрой солнечных бликов и теней. Перед домом путник увидит беседку, увитую виноградом, которая летом служит гостиной. Здесь мужчины читают газеты и обсуждают свои проблемы за чашкой дымящегося кофе, а женщины прядут, и сплетничают; здесь прохладным летним вечером вся семья собирается для ужина, усаживаясь на подушках или низеньких табуретках возле круглого стола, на пядь возвышающегося над землей. Улицы принадлежат завоевателям, там подстерегает опасность, и карловчане стараются не выходить со двора без особой нужды, а к соседям наведываются через особые калитки в заборах, отделяющих один дом от другого; так мышь ухитряется обежать весь дом, прячась за дощатой обшивкой стен и не высовывая носа наружу.

Однако на севере, за турецким кварталом, почти вертикально поднимается над долиной могучая горная цепь, которую болгары называют «старыми горами» — Стара-Планиной, или просто «Балканом». Их подножье покрыто зарослями акации, кустарников и темными островками хвойных деревьев. Выше лежат зеленые пастбища, где овцы жуют жвачку, а пастух выводит грустные мелодии на медовоголосой свирели или украшает сложной резьбой прялку для любимой. Еще выше стоят серые скалы, часто укрытые летучими облаками; их могучие вершины — Амбарица, Купен, Юмрукчал и Марагидик — одеты покровами снега даже в то время, когда в долине стоит аромат розы.

Балканы — страж долины. Их широкие плечи преграждают доступ холодным ветрам, под их защитой здесь цветут розы, а женщины Карлово выращивают во дворах лимонные деревца и финиковые пальмы. Горы изливают на долину плодородие, обрушивая на нее большой водопад, прозванный Сучурум — Летящая вода; она мчится по белым камням, то покрываясь буйной пеной, то разливаясь изумрудными заводями чистой воды. В Карлово она приходит уже как Стара-река. Горожане отводят из реки воду и пускают ее по сети узеньких канавок, обегающих дворы; поэтому даже в самый знойный день в Карлово прохладно и зелено и отовсюду слышно журчание воды.

Балканы не только дают каждой семье воду; они постоянно присутствуют в жизни города, они видны из-за самых высоких стен, которыми люди отгородились от враждебного внешнего мира. Над укромным двором — единственным местом, где человек в какой-то мере может сохранить достоинство и уважение к себе — стоят гордые пики, где цветут эдельвейсы и парят головокружительно свободные орлы. И конечно, всегда находятся люди, готовые толковать надпись на колокольне не как хвалу богу, и не как плач о пленении сионском, но как призыв к бунту.

На протяжении веков горы служили убежищем тем, чей дух возмущался тиранией завоевателей, кто не мог покорно смотреть, как грабят отцовский дом и насилуют его сестер. Каждую весну, когда таял снег и деревья одевались листвой, молодые люди уходили в горы и становились гайдуками — членами шаек, объявленных вне закона, которые мстили за зло, причиненное их семьям и близким. Под руководством выбранного ими главаря, или воеводы, они спускались по ночам с гор, нападали на своих мучителей, сжигали их хлева, уводили скот. Жизнь гайдуков была полна лишений и опасностей. Они часто голодали, им приходилось мокнуть и мерзнуть, против них был враг, гораздо лучшее вооруженный и лучше обученный. Если гайдука ловили, его ждала медленная и мучительная смерть — гайдуков сажали на кол, поставленный на перекрестке дорог, или вешали на железном крюке; турки с удовольствием возили отрубленные гайдуцкие головы по селам — в предостережение тем, кто подумывал о бегстве в Балканы.

Однако в полной опасностей и лишений жизни гайдука была и своя прелесть. В горных походах гайдук испытывал экзальтирующее опьянение свободой, вкушал волнующую горечь мести, познавал романтику развевающихся стягов, ярких костюмов и бунтарских песен у костра. Городишки и села, лежащие по обе стороны Балкан, рожали сынов с орлиной душой, готовых до смерти биться о прутья клетки, но не желавших смириться с унизительным пленом.

Если забыть о турках, нетрудно почувствовать особое очарование, что лежит над тихими улочками Карлово, в его дворах, над полями, похожими на цветущие сады и разбросанными в голубой дымке предгорий. Красивее всего долина в конце мая — начале июня, когда цветут розы и воздух пропитан их благоуханием. До зари, когда еще поют соловьи, люди выходят на поля роз, чтобы собрать лепестки, покрытые росой, и потом извлечь из них драгоценное масло, ценящееся на вес золота. Рассказы о красоте долины распространялись по всей империи и наконец достигли голубого Босфора и проникли в хранящие прохладу мраморные дворцы, глядящие в зыбкое зеркало Золотого Рога. Они возбудили любопытство самого султана Махмуда II — «тени аллаха на земле», и в мае 1837 года его султанское величество собственной персоной посетил Казанлык, чтобы при жизни насладиться подобием райских садов, где, согласно Корану, правоверные будут почивать в одеждах из зеленого шелка и вкушать экзотические плоды на вечном пиру, где их развлекают волоокие гурии, где реки текут млеком, медом и вином, в то время как неверные, закованные в цепи, глотают кипяток среди огненного моря.