Читаем Апокалипсис, белый танец онлайн бесплатно

В месяц цветения ландышей и дальних перелётов чёрных стрижей, способных преодолеть тысячи километров, за что они заплатили природе своей беспомощностью на земле, хорошо в этот тёплый месяц лежать сорокалетнему старику у крыльца посудо-хозяйственного магазина. Лежать расслабленным солнышком, посасывая пузырёк голубенькой импортной смывки. Хорошо ему говорить непонятный набор слов, выказывая превосходство над теми, кто перешагивает его. В неухоженной бороде труха, нехорошо штаны испачканы, ботинок у его головы рваный. Кто-то из шутников пару монеток в него бросил.

Да, цвели ландыши, на голубом небе светило ласковое солнышко, но сотни покинутых стрижами нор в стенах недальнего оврага смотрели в небо пустыми глазницами. Нет, не вернутся птицы, прошло время красивых, почти неземных созданий. Не вернутся стрижи к тем, кто и раза не поднялся над землёй.

В один из таких славных дней начала лета ноги лежащего у магазина бывшего советского гегемона перешагнула женщина. Был на ней грязного цвета длинный сарафан со многими значками на нём. На ногах зимние ботинки без шнурков, гребень едва держится в волосах – поседевших и, кажется, давно не мытых. В руках – термос.

Расскажем о ней, главном герое нашего повествования.

Ещё и трех лет не прошло, как двое её близняшек-грудничков заживо сгорели в их только что построенном доме. Нет и ничего не может быть, что могло бы её утешить, потому что никогда у неё не будет пахнущего пелёнками и сосной дома. Никто ей не улыбнётся, спрашивая о здоровье её детей. Не услышать ей их тихого посапывания во сне, откушавших её молочка. А какие же были у неё счастливые глаза от слов мужа, что она лучше всех. А в это время вокруг их рабочего посёлка море хвойного леса, уходящего за горизонт. И эта гладь огромной реки, величественно огибающей посёлок!

Три года скоро уже тому, как уютно посапывали носики, был муж, которому хорошо было положить голову на плечо. Казалось, нет силы, что способна разрушить их мир, раньше времени её волосы сделать белыми. А походку – человека, несущего груз. Не забыть ей белое шёлковое покрывало, скрывавшее обгоревшие трупики. И ещё: не забываются, как перст это свыше, чёрные крашеные усы почти незнакомого мужчины с тонкой полоской её грудного молока. Между его сжатых губ – молока данного природой для продолжения жизни на земле.

Спрятаться, забыть бы лицо мужа – почерневшее, перекошенное от злобы: «Ты, ты оставила детей одних в доме»… Прямо с кладбища он и ушёл к другой, их поселковой, о которой Варе говорили давно. – «Зачем, ну зачем ты попёрлась к ним, этим соседям, которым ты и нужна, чтобы денег перехватить без отдачи до получки, – почти на крик он срывался. – Тебе что, в своём доме делать нечего?» – уходя, обернулся он к Варе, стоящей в ступоре у свежих захоронений. Ночью, когда все уснут, когда становится совсем тихо, страшится она вспомнить этот голос.

В те дни прошла борозда в жизни Вареньки, поселковой звёздочки. В прошлом – родные ей запахи, нежные слова, взгляды мужчин, провожающих молодую маму с коляской для двойняшек. И как же весело поблескивали на солнце спицы у той коляски! Теперь же наступило время, что и в страшном сне ей не могло присниться, время стонов. «За что это мне, Господи?» – терзала она себя, оставшаяся некрещёной.

За той бороздой, где ей было так хорошо, а будущее казалось заманчивым, остались цветы, кедры до самого неба и стрижи, чертящие клювами водную гладь реки. Вечерний воздух, насыщенный запахами хвои, трав и реки. И она, такая желанная заезжему молодцу из области, что трясущимися руками расстёгивал на её груди кофточку. Странным, болезненным теперь ей кажется её желание бросать навстречу летящим птицам горсти мелкого гравия. Успеют ли увернуться быстрые стрижи? Их смех остановил только вид стрижа, беспомощно бьющего крылом по воде.

Но они молоды и они возвращаются в подрастающий кедрач. Густой, и в пяти шагах не видно того места, откуда слышатся их шёпот, сдавленный смех. Их понять можно, потому что кровь в их жилах бежит быстро. Да и будущее обещает быть славным. Их дорога так длинна. Какой запрет на мясо, молоко (через два дня уже Пасха), если всё так хорошо?

Но, случилось, нынешние ночи у Вари длинными, с отрывочными воспоминаниями. Откуда и взялось, вспомнила как-то она о давнем-давнем разговоре родителей, подслушанном в их уютном сельском доме. Об арестованном старике и его мучительной смерти в их районной милиции. В груди, где бьётся сердце, нехорошо ей стало в ту ночь.

С полгода как умерла, сразу за отцом, её мать. Тихо, почти и не слышно. Попросила обнять, сама крепче прижалась к Варе, всем телом вздрогнула несколько раз. Руки – кожа да кости – тихо опустила как после тяжёлой работы. Как исполнившая всё, что смогла она в этой жизни.

В большой городской квартире теперь ходит Варя, виски сжимает ладонями, как быть ей – не знает. В окна посмотрит и там ей неинтересно. На кровати взгляд остановит, тревожно ей от приближающейся ночи.

После смерти матери соседи стряпнёй её угощают. Утешают, советуют – ещё такой молодой, приятной во всех отношениях. Вспоминала одна, дверь напротив, как Варенька, девчонкой ещё, бегала быстро. По ступенькам стучала каблучками – не угнаться! Улыбалась своим словам.

– Тебе же и тридцати нет, – говорила, а в глазах неподдельное страдание. – Мне бы твои годы, – хмыкала ободряюще.

Давние, ещё по институту, подружки как-то пришли. С собой конфетки к чаю у них.

– Хорошие конфеты. Московские, – говорила одна. И, между прочим, добавляла, что недалеко от её дома живет один мужчина-вдовец. – Из обеспеченных. Дача. Машина… Большая такая, вся блестящая, – глаза щурит, к Варе присматривается. Другая, тоже из студенческих лет, пальчиками в бок ей игриво тычет. Мол, не сидеть же тебе вечной вдовой.

– Есть вариант, – это из школьных подружек, зашедшая по пути, на огонёк. – Вдовец, правда, в годах. Но бодр, дача из красного кирпича. В два этажа, а на трубе петушок крутится от ветра. Туда-сюда, туда-сюда, – изобразила она смешок, зовущий к жизни.

А как-то был ещё вариант.

– Разведён. Двое детей, платит алименты. Ну и что? Немного, в меру, выпивает. Но, если правду сказать, это же много зависит и от нас – женщин. От недостаточного внимания к ним, – вздохнула подружка, у которой тоже была проблема «от невнимания к мужу».

Не забывали подругу и те, с кем она когда-то работала в посёлке. Одна из них как-то заглянула. Мимо проходила, вот и зашла. Бутылка вина у неё в пакете, а у молодого человека букет красивых цветов. Между прочим, молодой человек – лет к сорока, холостой, в хорошем костюме, галстук… какой-то заграничный, красивый. Красивая обувь и как раз к его костюму. Все при нём.

Чай подруга заварила, глазами раз-другой Варе на букет цветов показывает, пытаясь разговор завязать. И чтоб посвободней он был. О разном. Но всё более и более оптимизм у подруги какой-то квелый. Мрачнеет и случайно встреченный на улице мужчина с букетом красивых цветов. Вокруг себя он стал осматриваться. Под кроватью какие-то сумки, чемодан. Кровать неприбранной видит. В соседней комнате огромный стеллаж с книгами. Фарфоровые статуэтки, хрусталь чешский. А напротив его хозяйка – возраста неопределенного, неряшливо одетая. Гости попрощались, повинилась подруга, как бы совершившая что-то непристойное.

А как-то заявился дальний родственник. Помнит его Варя ещё маленьким, как он косил одним глазом. Странное он имел прозвище среди своих – Копчёный. Посочувствовал он Варе, поинтересовался, чем занимается, спросил о муже. Долго молчали. Оказывается, родители Вареньки должны ему крупную сумму. Смотрел вопросительно, цифру называя. Деньги у неё тогда были, оставшиеся от матери. Посмотрев косым взглядом на купюры в руке дальней родственницы, кивнул согласно.

Ещё одна явилась. С порога, видимо для острастки, судом стала грозить. Если ей не выплатят компенсацию. Стала показывать свою покалеченную ногу. «Прошлой осенью повезла я родителям твоим три ведра картошки. Хорошая у меня картошка – Адретта называется. А когда стали сгружать, то отец твой – он же старенький, – посочувствовала, – не удержал да прямо мешок-то и на мою ноженьку, – ещё показывает, морщится от боли, ступая. Если теперь денег нет, могу и ваш садово-огородный участок взять. В порядке компенсации. У меня же двое маленьких детей. Мальчик и девочка», – ещё показывает кривую ногу. От боли морщится. Всхлипывает от горя, двое у неё – мальчик и девочка. Маленькие.

В другой мир стала погружаться Варя, понятный тем немногим, что почувствовали пустоту вокруг. Насколько хватает глаз – пустота, без всякой надежды. Во дворе на скамейках старушки-старички, в магазинах они продукты выбирают, о ценах на них сетуют. Некоторые парами на улицах гуляют. Что-то говорят, могут и улыбаться. А у Вари слёз нет, запах горелого мяса она чувствует, ожесточенное лицо бывшего мужа может вспомнить, ушедшего прямо с кладбища к другой. И эти чёрные усы начальника, приехавшего с проверкой в их комбинат. Кажется, эти капельки молока на его усах скоро сведут её с ума…

Утром надо вставать, что-то же делать ей надо, денег на хлеб уже нет. И ей снова надо идти в клуб букинистов и нумизматов, где её уже хорошо знают. Улыбаются, каждый старается заполучить её первым. Варя понимает: её обманывают, но сопротивляться нет сил.

С полгода прошло после смерти матери; в один из дней – тусклых, не обещающих ничего, кроме тоски, унылого вида из окна и всё более непонятных ей людей, в незапертую по забывчивости дверь настойчиво позвонили. Не спрашивая разрешения, вошли незнакомые мужчины. Впереди горбатый. Не сказать, совсем горбатый, а как-то неровно сложен. Под левой лопаткой неровно наросло, потянуло в левую сторону. Но взгляд его был цепким, какой бывает у понимающих наперёд, где та дорога, по которой всем идти надо. Чтоб, значит, не заблудиться. Он кивнул другим, предлагая пройти в комнаты. Хозяйским широким жестом пригласил зашедших за ним располагаться в креслах, на диване. В его руке калькулятор, в другой – папка со многими гнездами для цветных ручек. Таких удобных для формирования товаров по группам и транспортировки по схемам назначения. Едва кивнув Варе, он стал обходить квартиру, как бы уже знакомую ему. Другой, его партнер, в безупречном европейском костюме, едва перешагнув порог, стал заносить в свою папочку данные о находящихся в комнате предметах. Иногда, довольный, он улыбался себе.

Вошли ещё двое. Первым – высокий, лицо нервное. Почти с порога он стал присматриваться к Варе. Другой, в белом халате, выбрав на столе место для сумки, расположился в мягком кресле, на каком Варина мама любила смотреть передачи о садово-огородных делах. И про бандитов.

Присматриваясь к Варе, высокий шагнул к ней.

– Варенька, – головой скорбно покачал, платочком глаза промокнул. – Я давний друг вашего папеньки, – всхлипнул, обнял по-отечески. Ещё в глаза заглянул, а на его лице – боль от понимания, какое великое горе пришло в этот дом. – Как мы дружили, – тихо сказал, подняв над собою руку. Платочком слезу утёр.

– Ещё с революционных времен, – поддержал разговор в белом халате, а сам всё вглядывался в лицо Вари. От него попахивало лекарством. Держал он себя уверенно, даже властно, как это бывает у человека, уверовавшего, что государство оскудеет, как только потеряет его. Даже если он в оппозиции к нему. Его интеллект так высок! Вот почему он поглаживал блестящую бронзовую пряжечку на сумке с медикаментами с подобающей ему величайшей задумчивостью. Изредка посматривал на Варю, как на исследуемый им объект. Как-то особенно красиво, устало он мог откинуться на спинку кресла. А когда вопрос к нему, он мог в ответ также хорошо ладошку впереди себя выставить, подтверждая несомненность диагноза заболевания.

Послышался звонок, хлопнула входная дверь, в коридоре кто-то засмеялся. Охранник, открыв дверь в комнату, сказал учтиво: «Проходите». Вошла беременная, следом молодой губастый, кудрявый мужчина, поддерживающий её за локоть. Он извинился за опоздание, усадил даму на диван, сел рядом и стал нежно поглаживать ее руку.

– Я так взволнован, что забыл представиться, – продолжил высокий, – Я начальник Департамента адресной социальной помощи нуждающимся Зиновий Филиппович Правдин.

«Что они говорят? Что им нужно?» – подумала Варя, покорно подставляя руку для укола.

– Такой же достойной была и ваша матушка, – говорил начальник Департамента. Он взглянул на беременную, отчего у неё хитринка обозначилась в глазах. Отвлёкся от своих серьёзных размышлений и человек в белом халате, на неё стал смотреть, ожидая, что она скажет.

Беременная, не менее как по девятому месяцу, всхлипнула, платочек к глазам приложила. Нет, это не показалось: по обеим щекам одна за другой стали катиться слёзы. Наблюдая это, Варя почувствовала себя виновной, сидела как школьница, не выучившая урок. Правда, ещё могла удивиться словам высокого, что её мама умела ездить на лошади и тому, как её мамочка в Гражданскую носилась по полям сражений на арабском скакуне. И что шашка в её руке, и что «Бей беляков» кричала.

– Бывало, как загнёт трехэтажным матом, – рассказывал, открыв пошире глаза, начальник Департамента, – и нам становилось страшно.

В комнате запах лекарств, а из другой комнаты:

– Какая славная книжечка. В Лондоне букинисты с руками оторвут, – восхищается горбатый. – Где-то у кого-то хорошо хапнул. Как теперь стали говорить, используя служебное положение.