Читаем Антициклон онлайн бесплатно

Городок был очень красив. Особенно со стороны моря вечером. Его огни с проходящих кораблей казались гигантским распахнутым веером с красным мигающим огоньком маяка у основания. Этот маяк находился на головке мола. Сразу же за ним, как звезды первой величины, — огни причалов и морского вокзала. Вправо и влево от них — цепочка огней набережной. А дальше — огни улиц и домов поднимались все выше и выше в горы. В темные летние ночи горы как бы растворялись во мраке, и тогда со стороны моря почти невозможно было уловить ту грань, где земные звезды городка переходили в небесные.

Погожев стоял на корме, на выборочной площадке сейнера. Рядом возвышался аккуратно уложенный и укрытый брезентом невод. На брезенте — авоськи, баульчики и чемоданчики, набитые разной снедью и куревом. Сейнер только что отошел от причала, и на нем еще не улеглось оживление, которое обычно сопутствует этому моменту.

С кормы Погожеву некоторое время был виден ярко освещенный причал, на котором все еще толпились провожающие. Но разрыв между причалом и сейнером быстро увеличивался. И вскоре причал скрылся за стенкой мола. Зато из-за морского вокзала показалось здание правления — его, погожевского, рыбколхоза, со звучным названием «Дружба». Эти шесть букв были крупно выведены прямо по фасаду и отчетливо бросались в глаза с противоположного конца площади, на которую смотрело здание всеми тремя этажами. Но отсюда Погожеву был виден только верхний этаж и его просторная открытая веранда.

Всего лишь час-полтора назад Погожев стоял на этой веранде в группе отходящих на путину кэпбригов. В кабинете председателя было душно и накурено. Чтоб не задохнуться, они выслушивали напутственные наставления председателя на веранде, по-прежнему отчаянно дымя сигаретами.

День выхода на скумбрийную путину выдался жарким в прямом и переносном смысле. В первых числах мая в Крыму настоящая летняя погода. Наступало время антициклонов. Теплые спокойные потоки воздуха, возникшие над югом Европы и медленно смещающиеся к востоку, своей тыловой частью охватывали почти все Черноморье. Небо высокое, светло-голубое, успевшее выцвести под лучами палящего солнца. Только море продолжало сопротивляться зною. Особенно чувствовалось это во время утренних бризов. Их свежесть доводила воздух над побережьем до такой прозрачности, что даже с набережной была отчетливо видна каждая складка на обрывистых дальних склонах гор.

На веранде собрались пять капитан-бригадиров. Все пять ни капли не похожие один на другого. Словно их подбирали по признаку непохожести. Рыбаки называли их сокращенно кэпбригами. В рыбколхозе были кэпбриг-один, кэпбриг-два и так до пяти.

Председатель Гордей Иванович Коваль был среднего роста, поджарый, не в меру подвижный и вспыльчивый. Лицо худое, с нечеткими следами оспы. Взгляд быстрый, меняющийся в зависимости от настроения председателя. В этот день взгляд его метал громы и молнии. Он нервничал и курил одну папиросу за другой, даже не замечая этого. Да и как тут было не нервничать! По-настоящему, сейнера давно должны быть в море, а не торчать у причалов. Но перед самым отходом выяснилось, что в бригаде Сербина не загрузили на сейнер дрова для камбуза. На сейнере кэпбрига Торбущенко в двигателе пробило флянец или какую-то другую штуковину, и механику требуется час-полтора, чтобы привести все в порядок. Вот тут-то и начиналось: председатель кричал на кэпбригов, кэпбриги давали разгон механикам и неповоротливым кокам. А потом в море выяснится, что никакие флянцы у механика не пробивало, а просто позарез надо было подождать невесту помощника, с которой тот не успел попрощаться. И дрова у кока были еще со вчерашнего вечера не только сброшены в трюм, но и уложены там ровной стопкой и заботливо прикрыты брезентом. А вся загвоздка была в радисте. Парень всего две недели как женился. А тут разлука на месяц, а может, и больше. Разве не посочувствуешь, не возьмешь на себя его вину за опоздание...

Перед самым выходом в море, уже на причале, прощаясь, Гордей Иванович задержал руку Погожева в своей и еще раз напутствовал:

— Так что смотри там, Андрей Георгич, в оба. Чтоб все было на высоте. — И неожиданно устало-сосредоточенное лицо председателя разгладилось, на губах появилась улыбка — первая за все эти беспокойные сутки. — Ну как говорится, ни пуха ни пера...

Должность Погожева в рыбколхозе прямого отношения к лову не имела. Он заведовал клубом. В его подчинении была одна библиотекарша, да и та работала на половину ставки. Клуб и библиотека занимали весь второй этаж. Раньше в клубе крутили фильмы. Но кинопрокат подсовывал им картины старые, сбор был мизерный, и они на этих кинофильмах всегда горели. Теперь клуб сдавали в аренду, как на разовое пользование, так и на длительное время. И проводили в нем все свои колхозные мероприятия.

Каждые три месяца Погожев честно составлял план клубной работы. Планы у него всегда были обширные — с лекциями, вечерами отдыха и встречами со знатными людьми города. Только осуществлять эти планы полностью Погожеву удавалось редко. Люди-то почти все время в море. Вот и сегодня у него по плану клубный день. А тут радиограмма от болгарских рыбаков из Созопола. У их берегов объявились первые косяки скумбрии! Ясно, тут не до танцулек и лекций. Скумбрия — это не какой-нибудь анчоус. Это, в первую очередь, финансы, которые у них в рыбколхозе в этом году, к сожалению, «поют романсы». Вот они и ринулись в море, чтобы опередить других, встретить скумбрию где-нибудь в районе острова Змеиного. Молодцы, болгары! Дружба у них с болгарами старая и крепкая. Друг у друга в гостях бывают. И частенько радиограммами перебрасываются.

Если бы Андрей Погожев был только заведующим клубом, на этих экстренных и узких совещаниях начальствующего состава рыбколхоза ему делать было бы нечего. Но осенью прошлого года он избран секретарем партийного бюро. Избрание это никого из колхозников не удивило. В том числе и самого Погожева. И не потому, что он был какой-то особенной личностью, мог произносить зажигательные речи... Тут все дело в должности. Издавна занимаемый им пост в рыбколхозе совмещался с должностью секретаря партийного бюро. Правда, бывали исключения. Но редко. До первой подходящей кандидатуры заведующего клубом.

А зажигательные речи Погожев мог произносить только мысленно. Особенно в бессонные ночи, когда до удивления ярко вставали перед ним все его промахи. Вот тут он выкладывался на полную катушку. И все у него получалось гладко, без единой задоринки. Зато стоило выйти перед народом, как начинал волноваться. Хотя, в общем-то, партийная работа была для Погожева не в новинку: еще до рыбколхоза, на прежней свой работе, он добрых лет десять подряд избирался членом партбюро. Но быть рядовым членом бюро — одно, а секретарем — другое. Сейчас надо было возглавлять, задавать тон на собраниях и партбюро. После своих выступлений Погожев всегда переживал. Ему казалось, что где-то и что-то он упустил, недостаточно заострил внимание. И все из-за своего дурацкого волнения.

Впрочем, остальные шестнадцать коммунистов первичной организации рыбколхоза были говорунами не лучше. Включая председателя Коваля и инженера по лову Селенина. Только это их нисколько не волновало. По крайней мере, так думалось Погожеву...

Чем дальше удалялись от родного причала, тем заметнее спадало на сейнере оживление. Жизнь входила в обычный будничный ритм, сопутствующий большим переходам. Чемоданчики и сумки с запасами курева, наборами личного туалета и домашней снедью с палубы разнесены по кубрикам, рассованы по шкафам и ящикам. Кок Леха по-хозяйски гремел кастрюлями на камбузе. А городок виднелся далекой россыпью золотистых искорок. И где что — уже не разобрать. Кроме ярко-красных вспышек маяка.

Сейнер, на котором находился Погожев, отошел от причала последним. Он был как бы флагманским. Кэпбриг-один, Виктор Моисеев, назначен старшим над всем флотом рыбколхоза. Погожев был вроде представителя «ставки главного командования» колхоза. В «Дружбе» заведено на путину обязательно выходить кому-то одному из троих: председателю, инженеру по лову или секретарю партбюро. Для общего руководства на путине.

На этот раз выбор пал на Погожева. На его кандидатуре настоял председатель. Хотя очень хотелось пойти Жоре Селенину. Летняя скумбрийная путина, в сравнении с азовской тюлечной или керченской хамсовой, — курорт. Ни холодов тебе, ни штормов. Загорай на палубе, если нет рыбы. От такой путины никто не откажется. А Погожев, пожалуй бы, отказался в пользу Жоры — тот куда больше его смыслил в лове.

Но председатель сказал:

— Работать придется вблизи иностранных берегов. Могут быть разные встречи. Идейно-политическое лицо наших рыбаков должно быть на высоте. Тебе, секретарю партбюро, и карты в руки.

«Хорошо сказать «карты в руки». А с кем играть-то? Тут не только лицо каждого рыбака — сейнеров не видно. Казалось, давно ли вышли из порта, а впередиидущие суда словно растворились в море. Теперь уж до самого Змеиного не увидимся», — думал Погожев, стоя на выборочной площадке.

Это был его первый выход на путину как секретаря партбюро. Не то чтобы он трусил, и все же ему было не по себе. Чувство тоскливого беспокойства с утра не покидало его. В голове роились разные мысли. К тому же отход к западным берегам Черного моря всколыхнул в Погожеве события давних дней, изрядно затуманенные временем, и от этого более смахивающие сейчас на книжное приключение, чем на жестокую правду жизни. Сердце Андрея тревожно заныло от вдруг нахлынувших на него неясных надежд. Если бы кто-нибудь спросил его, в чем состоят эти надежды, едва ли бы он ответил. Вернее всего спустя четверть века Андрея Погожева потянуло взглянуть на тот край, куда его, пятнадцатилетнего, забросило жестоким ураганом войны, чуть не сломав и не выкинув за борт жизни.

«Сейчас и места того не узнаю, где все это было, а не то что людей, — подумал он. — Да и наверняка погибли они тогда оба, прикрывая мой отход к морю... Может, только одна та девчонка и уцелела».

Чтобы отвлечься от назойливых мыслей о прошлом, Погожев стал рассматривать густо усыпанное звездам небо, стараясь угадать, которые из этих бесчисленных точек у него над головой братья-близнецы Диоскуры — Кастор и Полукс — покровители мореходов? Кажется, это одно из созвездий зодиака? В астрономии Погожев разбирался слабо. Но легенда об аргонавтах ему нравилась с детства. Язон, перехитрив своего коварного дядю фессалийского царя Пелия, царя Колхиды Айэта, вместе с золотым руном прихватил дочь царя — красавицу Медею. «Видимо, и дружки Язона — Кастор и Полукс отличились в этом плаванье на корабле «Арго» по водам Понта Эвксинского. За спасибо едва ли бы грозный Зевс даровал им бессмертие, поместил на небо и из полубогов произвел в боги — в покровителей гостеприимства и помощников мореплавателей», — усмехнулся он, вспомнив легенду об аргонавтах.

Андрей отыскал «близнецов» на самом горизонте, прямо по ходу сейнера. «Еще часок — и поминай как звали», — радовался он, что успел захватить его на небе, пусть хоть перед самым заходом. И тут же мысли о Диоскурах оборвались. На высоком лбу Погожева проступили глубокие морщины. Губы скривились. «Вместо того чтобы решать насущные земные дела, меня понесло чуть ли не к самому господу богу в гости, — хмыкнул он. — Только с такими мыслями ловить рыбу и поднимать идейно-политический уровень рыбаков»...

Вспомнились пророческие слова старшины Гаркуши, который говорил, что он, Погожев, со своим «мрийлывым характером» выше взводного не подымется. Так и получилось. Ровно через неделю после этих слов, при взятии штурмом высотки, Погожева тяжело ранило осколком мины в грудь. А спустя полгода вышел из госпиталя с белым билетом в кармане. Хотя в том, сорок четвертом году, ему было всего лишь восемнадцать.

С тех пор прошло много лет. Все это время жизнь не особо баловала Погожева благополучием: работа и заочная учеба то и дело чередовались с клиниками и госпиталями инвалидов войны. Ему перевалило за сорок. Из тонкого и звонкого «Ваньки-взводного» он превратился в солидного на вид мужчину. Пораздался вширь и от этого стал казаться ниже ростом, чем в те свои юношеские военные годы. Светлые волосы заметно поредели, проявились глубокие залысины, а виски слегка тронула седина. Теперь сыну его исполнилось столько же лет, сколько было Андрею Погожеву, когда он, девятиклассник, попал на войну. Только в характере Погожева мало что изменилось.

До рыбколхоза Погожев работал в порту, диспетчером на пригородных линиях. Так что жизнь рыбаков для него была не открытием. Сколько раз приходилось ссориться с ними из-за причалов. Год назад Погожева вызвали в административный отдел горкома партии и предложили эту работу. Погожев попробовал отказаться, ссылаясь на трудности работы с рыбаками.

«Не надо сгущать краски, — перебил его инструктор горкома. — Шестнадцать коммунистов. На сто человек — не так-то уж плохо. Там много хороших и беспартийных товарищей. Ваша задача, опираясь на лучших, призвать к порядку несознательных... Словом, принимайте клуб, вникайте в жизнь колхоза, а осенью мы вас будем рекомендовать в секретари», — подытожил инструктор.

Вот и вся его рыбацкая биография.

— Товарыш начальник, може, чайку трэба? — послышался голос Лехи. Погожев, уйдя в «мрийлывые» мысли, поначалу слова кока пропустил мимо ушей. «Да и какой он тут начальник? Особенно для него, кока». Но когда увидел, как тот, припадая на левую ногу, словно приплясывая, пробирается к нему на выборочную площадку, понял, что вопрос касался его.

— Да нет, Леха, спасибо. Не проголодался еще, — отозвался Погожев и слегка прищуренными глазами с неподдельным любопытством скользнул по мешковатой фигуре кока. «Сколько ему лет? От силы двадцать шесть, — подумал он. — Откуда у него это «товарыш начальник», которым он величает председателя и своего капитана? А теперь и я попал в эти «товарыши начальники». И он, мысленно усмехнувшись, спросил: — Леха, ты, случайно, в тюрьме не сидел?

— Ни-и ще. А шо? — Леха замер, так и не дойдя до Погожева. Его маленькие, глубоко сидящие глазки настороженно застыли, а длинное лицо еще больше вытянулось. — Ни-и, не був, — еще раз подтвердил Леха подавленно и, повернувшись, пошел обратно на камбуз, больше прежнего припадая на левую ногу.