Читаем Аноним онлайн бесплатно

ПРОЛОГ

Его валят в грязь и срывают с него всё. Снаряжение, форму, нижнее бельё. Бьют руками и ногами. Он сворачивается клубком, обхватывает голову руками, пытаясь защитить лицо и гениталии.

Их двадцать или тридцать — фигуры в развевающихся одеждах, у некоторых поверх них патронташи. «Ансар ад-Дин».

Они захватили его и двух его товарищей в крохотной деревушке на севере Мали, неподалёку от города Азавад, куда те под вечер заехали на джипе во время контрольного патрулирования. Сержа и Ральфа застрелили при нападении, а его самого оглушили прикладами и оттащили на окраину деревни.

С громкими криками ему связывают руки спереди, грубо волокут к одному из домов и прижимают спиной к стене, заставляя сесть на корточки. Предплечья лежат на обнажённых бёдрах.

Один из них подходит и показывает ручную гранату. Он знает эту модель. Американская M67: радиус поражения пятнадцать метров, в пределах пяти — смертельный. Фанатики либо отбили её при каком-то нападении, либо получили от сторонников через чёрный рынок.

Мужчина выплёвывает ему в лицо непонятные слова на языке туарегов, выдёргивает чеку и небрежно бросает её на землю. Резко и сильно толкает его в голую грудь, так что тот заваливается назад. Упасть на спину не даёт стена дома. Прежде чем он успевает выпрямиться, мерзавец засовывает гранату между стеной и его лопатками. Он стонет. Металлическое яйцо жёстко упирается в позвоночник, предохранительная скоба сдирает кожу.

Откуда-то доносятся крики. Высокие, истерические. Мужчины бросают на него последний презрительный взгляд и отворачиваются.

Он сосредоточивается на том, чтобы спина давила на гранату с неизменной силой. Если она соскользнёт и упадёт, если хотя бы перекосится и предохранительная скоба перестанет быть прижатой, всё кончено. Ровно три секунды до взрыва. Слишком мало, чтобы из такого положения успеть укрыться.

Крики становятся громче. Двое бойцов «Ансар ад-Дин» выходят из узкого переулка и тащат за собой женщину. Нет, не женщину. С такого расстояния он не может как следует её разглядеть, но… ей не больше пятнадцати. На ней западная одежда, спутанные чёрные волосы падают на лицо.

В нескольких метрах от него мужчины останавливаются и швыряют её в грязь. Она сворачивается клубком — точно так же, как недавно он. Некоторое время мужчины орут на неё, затем срывают одежду. Но прежде чем связать ей руки спереди, натягивают на неё бурку, которую приносит третий. Только после этого девочку поднимают на ноги и волокут к нему. Когда они приближаются, он слышит её хныканье. В голосе — паника, страх перед неизбежным.

Через несколько минут девочка сидит в паре метров от него в той же позе, прижавшись спиной к стене.

Мерзавцы стоят рядом и ещё какое-то время наблюдают за ними. Потом отворачиваются и исчезают в переулке. Остаются лишь двое: они садятся на песок в тени дома, метрах в пятидесяти.

Он думает, сколько девочка сможет продержаться. Два часа, может быть, три. Если у неё сильная воля и хорошая физическая форма.

Она почти без умолку говорит с ним плаксивым, умоляющим тоном. Говорит по-французски, и всё же он почти ничего не понимает. Он смотрит на неё и велит замолчать, беречь силы. Она продолжает говорить. Продолжает плакать.

Ноги затекают. Через полчаса солнце садится. До темноты остаются считаные минуты. Сумерки в этой проклятой стране коротки.

Появляются люди — местные жители. Они останавливаются, но, заметив двух вооружённых мужчин, тут же опускают глаза и быстро уходят.

Девочка не выдерживает трёх часов. Не выдерживает и двух.

Одновременно со взрывом, от которого он едва не теряет сознание, всё тело пронзают острые боли. Что-то брызгает ему в лицо. Тёплое, мокрое. Требуются почти нечеловеческие силы и сосредоточенность, но ему удаётся не упасть. Он снова начинает воспринимать окружающее, лишь услышав голоса боевиков. На большой площади разбросаны тлеющие, дымящиеся остатки бурки. Среди них — такие же дымящиеся оторванные конечности и разорванные части юного тела.

Картина исчезает. Исчезает всё.

Он открывает глаза и смотрит в потолок. Никакого медленного перехода от сна к реальности — мгновенное переключение из сна в бодрствование. Будто щёлкнули выключателем.

На короткий миг мысли возвращаются к этому сну, к сотому повторению одного из пережитых эпизодов. В Афганистане, Косове, Мали.

Тогда прошло двенадцать часов, прежде чем колонна регулярной французской армии сумела отогнать группу бойцов «Ансар ад-Дин» и освободить его.

Двенадцать часов эти ублюдки по очереди наблюдали за ним и ждали, когда силы иссякнут и он сделает неверное движение. Двенадцать часов он неподвижно сидел на корточках, голый, с телом, превратившимся в сплошную боль, и лицом, покрытым засыхающими частицами разорванной девочки. Во власти единственной мысли:не доставить им такого удовольствия .

Он выпрямляется, возвращаясь в настоящее.

Предстоящий день потребует полной сосредоточенности.

Сон не вызывает в нём ни единого чувства.

Как тогда, так и сейчас внутри царит абсолютная пустота.

Эта пустота полезна.

Как тогда, так и сейчас.

ГЛАВА 1

Без нескольких минут восемь я подъезжаю к полицейскому управлению. Нахожу место у самого края парковки, так что опасность получить царапину на лаке или даже вмятину от чужой двери, распахнутой с излишним размахом, уменьшается хотя бы вдвое. Заглушив двигатель, жду, пока отзвучат последние такты «Music» Джона Майлза, и только потом выхожу. Тепловатый ветер касается лица, в небе ни облачка. Всё обещает удачное начало недели.

Однако у входа мне попадается Хельмут Фогельбуш, и это вынуждает несколько умерить оптимизм. Фогельбуш — коллега чуть за пятьдесят и вообще-то славный парень. К сожалению, у него ярко выраженная потребность изменить к лучшему не только мир, но и каждого его обитателя. Желает тот этого или нет.

— Доброе утро, — дружелюбно здоровается он, но демонстративный взгляд, скользнувший по моей рубашке, новому сшитому на заказ пиджаку и дальше, к туфлям с рантовой прошивкой, подсказывает: так легко я не отделаюсь. Хельмут покупает одежду исключительно в магазине справедливой торговли и экологической моды. Это известно всем.

Но сегодня утром он воздерживается от замечаний о моём наряде. Вместо этого смотрит мимо меня, на парковку. Я догадываюсь, что сейчас будет.

— Значит, приехал на машине? Один?

— Как прошли выходные? — Я старательно пропускаю вопрос мимо ушей и пытаюсь спастись светской беседой.

— Ты вообще знаешь, что всего двадцать пять процентов машин на наших дорогах дают девяносто процентов вредных выбросов?

Мы входим в вестибюль управления.

— Да, я знаю, что… — начинаю я, но Фогельбуша не удаётся ни сбить с курса, ни успокоить.

— Такая малая часть автомобилей производит девяносто пять процентов сажи, девяносто три процента выбросов угарного газа и семьдесят шесть процентов органических загрязнителей — например, бензола. Ты ведь ездишь на этой древней английской коптилке, верно? Как она там называется?

Я мысленно вздыхаю.

— Это Jaguar E-Type, и да, он старый. Но коптилкой от этого не становится.

Ещё как становится, и я это знаю. Но даже упоминать расход топлива применительно к такой машине — почти святотатство.

Мы подходим к лифту. Ждём. Фогельбуш больше ничего не говорит, однако то, как он смотрит на меня, качая головой, — смесь жалости и ужаса… раздражает сильнее любой словесной нотации.

Двери лифта открывают пустую кабину. Фогельбуш нажимает кнопку третьего этажа, и мы молча смотрим в пол.

Наверху киваем друг другу. Я отворачиваюсь, уже считая себя спасённым, но он кричит вслед:

— Почитай хотя бы о собственном углеродном следе!

И мы расходимся по своим кабинетам.

Я выкидываю Фогельбуша из головы, включаю компьютер и смотрю на часы. Четверть девятого. Через пятнадцать минут начнётся утреннее совещание отдела LKA 4, занимающегося особо тяжкими преступлениями.

Пока на экране мелькают системные сообщения, мой взгляд падает на пустой стол напротив. Сегодня должна приступить к работе моя новая напарница. Я почти ничего о ней не знаю и жду с любопытством. Говорят, она ещё довольно молода.

— Бухгольц?

Я смотрю на открытую дверь, в которой появляется моя начальница — Магдалена Арендт, первый главный комиссар уголовной полиции.

У неё есть привычка ещё из коридора выкрикивать фамилию того, к кому она через несколько секунд нагрянет. В голосе неизменно звучит нечто укоризненное — оттенок, с которым даже моя фамилия кажется обвинением.

При этом мне кажется, что она ко мне хорошо относится. Или по крайней мере одобряет то, как я делаю свою работу.

— Вы как раз вовремя. У нас труп на Пойтештрассе. На территории старой фабрики, со стороны Хофеканала. Патрульные уже там. Возьмите кого-нибудь из соседнего кабинета, я подъеду следом. Вперёд.

Вот и всё с удачным началом недели. Я встаю.

— Есть подробности?

— Да. О трупе сообщили анонимно по телефону. Причём несколько раз.

— Несколько? Он лежит в людном месте?

— Нет. Звонившие говорили об интернет-форуме, где опубликовали сообщение.

— О форуме? — Я не могу поверить, что правильно расслышал. — То есть кто-то обнаружил труп и вместо того, чтобы позвонить нам, выложил адрес на интернет-форуме?

Арендт качает головой.

— Скорее прозвучало так, будто кто-то хвастается тем, что убил этого человека. Наши айтишники уже разбираются. А теперь идите.

Я следую за Арендт. В соседнем кабинете за столом сидит Кристоф Яннинг — удачно.

— Поехали со мной, — говорю я. — В такую чудесную погоду всё равно не стоит торчать в кабинете.

Кристоф водит уверенно и спокойно, но нам приходится пересечь весь Гамбург, и даже с мигалкой и сиреной дорога до Ведделя занимает добрых двадцать минут.

У въезда на территорию бывшего предприятия стоит коллега. Он пропускает нас взмахом руки и, когда мы проезжаем мимо, кивает мне с каменным лицом.

Вытянутое кирпичное здание выглядит мрачно, а тёмные проёмы окон без стёкол усиливают впечатление. За ним сереет тяжёлый, свинцовый Хофеканал.

По раскисшей дороге мы подъезжаем к двум мужчинам и женщине в форме, дежурящим у красно-белой оградительной ленты. Дальше видны криминалисты в белых бумажных комбинезонах. Один из них, как и судебный медик, стоит на коленях возле тела — огромной груды плоти в тёмном костюме. Мы выходим и тоже с трудом натягиваем тонкие белые комбинезоны, затем ныряем под ленту.

Труп лежит перед шеренгой высоких бамбуковых кустов, за которыми земля круто спускается к Хофеканалу. Рядом с кучей щебня штабелями сложена брусчатка. Большие тёмные лужи засохшей крови, перемешанной с блестящими осколками и неопределимыми комочками, выглядят так, словно кто-то нарочно расположил их вокруг трупа.

Когда доктор Дивальд поднимает голову, я киваю ему.

— Доброе утро. Уже можете что-нибудь сказать?

— Доброе. — Он указывает подбородком на голову покойника. Рассечённые губы разошлись, открывая рот, а вся нижняя половина лица покрыта коркой засохшей крови. — У него во рту полно стеклянных осколков и крошки. Очень тонкое стекло — возможно, разбитые винные бокалы. Точнее скажу только после вскрытия.

Две-три секунды он рассматривает рыхлое, отёкшее лицо.

— Но похоже, значительную часть осколков он проглотил. Они должны были тяжело повредить рот, глотку и пищевод.

Он показывает на лужи возле тела.

— Судя по всему этому безобразию… его несколько раз вырвало. Он буквально истёк кровью: сначала внутрь, потом наружу. Необычно. Даже если осколки нанесли ему порезы… такая кровопотеря несоразмерна. Возможно, он принимал антикоагулянты.

Мужчина лежит на руках, скрещённых за спиной. Глаза невидяще уставились в небо. Полностью промокшая рубашка натянута на огромных жировых складках груди и боков; две пуговицы отлетели, и потемневшая ткань разошлась, словно широкая мясная рана. Кожа под ней тоже вымазана кровью, и лишь рядом с выпуклым, вывернутым наружу пупком проступает творожно-бледное пятно. Галстук свисает сбоку на двойной подбородок, нижняя половина лежит в засохшей луже.

— Как можно заставить человека проглотить битое стекло? — спрашиваю я.

Судебный медик пожимает плечами.

— Понятия не имею. Может, ему зажали нос, а когда он открыл рот, чтобы вдохнуть… всыпали. Это мы, вероятно, тоже выясним на вскрытии.

— Его зовут Михаэль Корнмайер, адвокат из Эппендорфа, — сообщает стоящий рядом криминалист. — Бумажник с удостоверением личности был во внутреннем кармане пиджака. Там ещё больше трёхсот евро.

— Семья?

— Сейчас проверяют.

— Руки за спиной связаны?

— Да, пластиковым хомутом.

Я киваю и снова обращаюсь к судебному медику.

— О времени смерти уже можете что-нибудь сказать?

— Вы знаете, насколько это всегда приблизительно, но произошло, вероятно, между полуночью и четырьмя утра.

Я разглядываю огромное тело и думаю, не связана ли выбранная смерть с его ожирением.

Дивальд поднимается и указывает на покойника.

— Он испытывал адскую боль. И умер не сразу. Ужасная смерть.

Звук подъезжающей позади машины заставляет меня обернуться. Серый BMW пятой серии. Моя начальница.

Лишь когда автомобиль уже останавливается, я замечаю человека на пассажирском сиденье. Обе двери открываются; Арендт выходит, а вместе с ней — молодая женщина. Ей, возможно, чуть за тридцать, каштановые волосы небрежно собраны на затылке. Я иду им навстречу и рассматриваю женщину внимательнее. На ней облегающие спортивные брюки и не менее тесная майка, по бокам которой расплылись большие овальные пятна пота. Меня передёргивает. На ногах грязные кроссовки, да и в целом она выглядит так, что стоять рядом совсем не хочется. Женщина берёт комбинезон и несколькими быстрыми движениями натягивает его. Надеюсь, это не моя новая напарница. Арендт мельком смотрит через моё плечо на труп и поворачивается ко мне.

— Это старший комиссар…

— Нина Саломон, — перебивает её женщина и протягивает мне руку. Взгляд, которым она меня изучает, почему-то напоминает взгляд Фогельбуша: укоризненный и слегка презрительный.

Я заставляю себя отбросить эти мысли и пожимаю руку. Для женщины хватка у неё необычайно крепкая.

— Вы прямо со спортивной тренировки? — спрашиваю я, указывая на комбинезон, теперь полностью скрывающий её одежду.

— Да. — Она снова осматривает меня. — А вы? Из магазина?

Ничего себе! Ещё толком не приступила к работе, а уже дерзит. Весело будет. Я украдкой вытираю ладонь о плащ.

— Приятно видеть, что вы сразу нашли общий язык, — говорит Арендт и кивает в сторону покойника. — Я застала госпожу Саломон по телефону во время пробежки и забрала прямо с маршрута, чтобы она с самого начала участвовала в вашем первом совместном деле. Итак, что нам известно?

Я с трудом отрываюсь от взгляда, которым Нина Саломон уверенно смотрит мне в глаза. Нет, не уверенно. Нахально. Вот точное слово для этой её манеры…

— Бухгольц?

— Э-э… да. — Я поворачиваюсь к начальнице, собираюсь с мыслями и коротко докладываю первые сведения. Краем глаза замечаю, как Саломон усмехается и проходит мимо меня к трупу.

— И это не ограбление, — торопливо добавляю я, заканчивая. — В бумажнике больше трёхсот евро.